точные науки

      У выходных всегда было одно нехорошее свойство — заканчиваться. Но не всё так негативно, когда работа, которую ты выбрал, вызывает в тебе симпатию и удовольствие. Достоевский и Гоголь более относились к подобному виду людей.       Даже в моменты, когда хотелось лишь одного, — чтобы сладостный отдых не заканчивался в предверии рабочих будней, и часы оттягивались как можно дольше, это чувство возможно было побороть. Хватало с серьёзным настроем нацелиться, и не мешкая, принять и приступить к осуществлению порученного твоим же выбором тебе дела. Как однажды Вертер вещал Лотте, Фредерике и господину Шмидту: С дурным настроением дело обстоит совершенно так же, как с ленью, ибо это именно своего рода лень. Мы все в той или иной мере подвержены сей напасти, однако стоит лишь взять себя в руки, как дело вновь спорится и работа доставляет нам истинное удовольствие.¹       Но сейчас наступал не только первый будний день, но и день, когда Николай и Фёдор выходят после болезни физика на работу вместе, а не только один Гоголь.       Оба совсем не предполагают, как сложится их общение на этот раз. Свою первую и единственную прогулку они закончили на очень странной ноте. И неясно, как те их действия скажутся на их последующем контактировании. А должно ли быть вовсе это контактирование?       Несомненно, у них был поцелуй. Это не просто пожатие рук, объятия, неловкое столкновение... Это осознанный, каким его ещё принято считать, — романтический жест. Фёдор был серьёзен, а его жар, как следствие минувшей болезни, давно спал. Николай осознавал, что делал его собеседник, у него на это с головой хватало времени. Пусть и запыханные, со сбитым дыханием после большой физической нагрузки на ноги, но свои действия они осознавали.       Тот поцелуй нельзя было зарекомендовать, как их первый, случившийся на квартире Достоевского. У одного сумасшедшая температура и непонятная страсть выкинуть сей поступок ради не более, чем игры, а у второго яркое возмущение и резкое отрицание после произошедшего. Можно быть уверенным, что если бы не сильнейшие удивление и шок, то Николай бы отшатнулся сразу же, как только его губ коснулись.       Вчерашним дивным вечером, когда Фёдор доводил Гоголя до остановки, держась с ним за руки, они так и не заговорили. Подходя ближе к месту назначения, руки они постепенно расцепили. Дойдя, Николаю оставалось только дождаться автобуса. Они с Фёдором обменялись парой фраз и на этом попрощались.       Не смотря на то, что все действия были осознанными, их сущей странности это не отменяло. Никто из учителей не планировал содеянного. Возможно влияние оказала навязчивая атмосфера прекрасного, среди которой рыжее закатное небо, тихая речка и свободно улетевшая белая птица, из-за которой оба подвергли свою дыхательную систему стрессу и бежали на виду людей за несчастным голубем, словно больные.       Поцелуй оставался поцелуем. Казалось, после него общение должно пойти только на подъём, становясь более частым, доверительным и открытым. Но во взрослом мире порой происходит слегка иначе.       Поцелуй служит не просто как заключение любовных уз между парой людей, коим чаще всего несомненно является у подростковых личностей, хотя и среди них немало исключений. Поцелуи на спор, в ходе игры в бутылочку, под запрещенным для их возраста спиртным. Да ради чего угодно.       У взрослых же людей могло найтись ещё больше факторов того, когда поцелуй мог быть просто поцелуем. Двух людей могли сподвигнуть к действию с трудом объяснимые порывы, из-за которых те сами порой жалеют. Бывает, что обоим просто лучше притвориться, будто бы между ними ничего и не было. Так, по глупости погорячились, решили может отдаться эмоциям.       Может и у них также?       Просто, вот, сошлись так обстоятельства... Никто и не против был. В конечном счёте, если так усердно об этом думать, то можно чисто ради своих же удобств списать всё на "передачу воздуха". Отчасти ведь это так и было, а далее сыграло уже всё побочное. Отчасти? Другая часть тогда что?       Немного заигрались, всё.       Мысль о том, чтобы в нетипичном случае оправдаться передачей кислорода, пришла в голову и к Николаю, и к Фёдору. Но никто из них эту тему пока и не был готов открыто поднимать. Зачем вовсе всё это ворошить?       Просиживая свободное время перемены за рабочим ноутбуком, Гоголь невольно думал о том, хотел бы он сам, чтобы они с Достоевским попросту вычеркнули вчерашний случай и забыли об этом? Глупости, хотел бы конечно. Не о поцелуе же им разговаривать.       Будучи двумя учителями они вовсе поступили безрассудно. Не говоря о том, что их мог без особого труда увидеть в абсолютности каждый, так они ещё и взрослые люди. Очень по-взрослому они побегали за несчастной птицей и поделились воздухом. Но на мысли о безрассудстве Николай кратко усмехнулся. Ему, как-никак, не в новинку.       Когда в кабинет раздался глухой стук, то в голове сразу, в один момент всплыл Гончаров. А как же без него? Всю прошедшую неделю, что Гоголь выполнял работу его дружка и по совместительству проверял, не откинул ли тот концы, музыкант стабильно заходил к Николаю ежедневно, порой и по несколько раз. Их уровень общения, даже можно сказать, неслабо повысился.       В целом, Николай бы не отказался сейчас попроводить со своим частым гостем беседы. Может быть Иван на радость химику теперь перестанет заводить речь о Достоевском, ведь как такового смысла в этом нет и не будет. Это, пожалуй, было единственным, что нервировало Николая из уст Гончарова. Без таких замашек с ним можно было неплохо разговориться. Ещё, конечно, имел место быть момент, затрагивавший тему чая. Ибо излюбленный Гоголем зелёный чай в бутылке вызывал у Ивана неслабые недовольство и возмущение. Но это было скорее забавным, Николая такие предрассудки более смешили.       Николай доброжелательно произнёс «войди», уже мысленно убедившись в том, что пожаловал к нему Гончаров. Вот, сейчас в дверном проёме покажется рука, любяще держа миниатюрную кружку с чаем, и высокий Иван начнёт сыпать какими-то вопросами и начинать новые темы ради нового разговора.       Только ничего такого не произошло.       Дверь открыл некто высокий, но ощутимо ниже музыканта. Никакой, наполненной напитком кружки, из проёма не показывалось, были только длинные, вероятно малость неровные пальцы, что держались за край деревяшки. Взгляд разом врезается в тёплую белую шапку-ушанку, а после спускается по смолистым, мертвецки висящим волосам. Гоголю хватило увиденного, даже не успев завидеть лица, дабы понять, кто к нему пожаловал.       Мужчина поворачивается, сверкая глубокими фиолетовыми глазами. Это второй раз, когда Николай видит его в чем-то ином, нежели в домашней футболке. На учителе белая рубашка с длинным рукавом, сидевшая на нём почти впритык, вдоль пуговиц, воротника и запястий которой были тонкие лавандовые полосы. Рубашка не заправлена, и спущена по белым официальным брюкам. На ногах всё те же коричневые сапоги, в коих он вчера бегал за восторженным Гоголем. На лице мужчины в тёплом головном уборе застывает сухая и мелкая улыбка.       Фёдор Достоевский.       — Здравствуй, — произносит он ровно и бархатно, смотря в глаза химику, и проходя чуть глубже в кабинет.       — Ну здравствуй, Дост, — звонко усмехается Николай, и тут же по лицу ползёт яркая улыбка во весь рот, — не ожидал. Не похож ты на Ивана. Странно, что не он зашёл.       Николаю и самому было тяжко охарактеризовать то, что в том момент он почувствовал. Однозначно он удивился, ведь успел сам себя убедить в приходе Гончарова, и поверить в выдуманный факт. Но, как оказалось, никакого музыканта подавно не пожаловало. Сказать, что Гоголь расстроился от отсутствия возможности поговорить с Иваном, было нельзя. Да, он рассчитывал на времяпровождение с ним, но Николаю было бы в абсолюте плевать, если тот и не пришёл бы вовсе. Соизволил зайти? Чудно, можно погребстись в разговоры. Не соизволил? Также чудно, можно преспокойно продолжать сидеть в классе один на один с собой! Будучи с собой честным, Николай признавал, что приход Достоевского вызвал у него удивление. Тот, на самом деле, и не рассчитывал, что Фёдор будет предпринимать какие-либо попытки к продолжению их общения. Достоевский сам по себе человек не из типичных. Можно даже сказать, уникальный. Неизвестно, как он решил бы действовать далее. Собирая все свои ощущения в единый пазл, Гоголь мог осознать, что визит Фёдора вызвал у него радось. Но почему он обрадовался? Николай буквально сам последние дни убеждал себя в том, что только и радовался прекращению их контактирования с Достоевским. Что же сейчас? Странные мысли издавна были вечным спутником Гоголя. Но сейчас, такие непонятные мысли он понять не мог.       — Чего-то хотел? — игриво и улыбчиво спрашивает Николай, уже давно не смотря в экран железки. Сейчас его взгляд занят более интересным.       — Пообщаться, — Фёдор говорит в своей манере, сдержанно и спокойно, — как ты себя чувствуешь после вчерашнего?       Гоголь ответил не сразу, не до конца понимая, о чём спрашивает собеседник. Оттого он даже на мгновение ощутил себя несмышленным, когда одни его догадки сбивчиво перебивали другие. Неужто поцелуй? Одна только мысль казалась бредовой, и это при том, какие сумасшедшие идеи порою вынашивал в голове сам Николай. Фёдор без сомнений интересовался чем-то другим.       — Я? — театрально переспросил Гоголь. — Я замечательно! Лучше о себе после пробежки скажи. Судя по твоему образу жизни и внешнему виду, спорт — не в твоих интересах, — он без злых намерений усмехается.       — Буду честен. Ноги заметно ноют, — он горько хмыкает, поднимая один уголок губ в ухмылке, — вот и спрашиваю. Нормально ли тебе самому после минувшей выходки?       А. Действительно.       — Мдаа-а, — протянул Гоголь и засмеялся, — заставил я тебя побегать. Ты уж прости. Нет, знаешь, я ведь даже не почувствовал. Я про груз и усталость. Тебе, получается, и стоять тяжело?       Николаю показалось, что его кольнуло маленькое чувство стыда. Вчерашним днём он пошел с Фёдором на прогулку, а после нежданно пустился в бег за пташкой, вынуждая Достоевского бежать следом. Нет, не вынуждая. Бежать, или же не бежать, — решать было только Фёдору. Достоевский сам принял решение гнаться за пропащим мечтателем, и только он отвечал за последствия, связанные с его организмом и телом. Но, все равно, микроскопическое, незначительное чувство вины, упало в мозг мёртвым якорем. Николай по-прежнему оставался зачинщиком событий. Его веки едва заметно распахнулись сильнее, когда пришло ещё одно осознание. Фёдор преподавал на втором этаже, а Николай, в свою очередь, на четвёртом. Не в падлу ли физику было волочить ноги на столько ступенек вверх, когда они ещё не отошли от спонтанного бега, и по словам Достоевского, вдобавок ныли? Гоголь сейчас испытывал смешанные ощущения.       — Относительно, — с холодом отрезает Достоевский.       — Стой, и с какого тогда черта ты завалился на четвёртый этаж? Не тяжело? — тут же выдал Николай, едва оппонент успевает закончить. Спрашивает он с истинным интересом, ему даже показалось, что свой же голос внезапно приобрел очертания серьезности. Переживает? Вновь бред. Нет ему дела до Фёдора.       — Я уже озвучивал. Пообщаться. — Голос Достоевского никак не дрогнул, и он по-просту повторил сказанное ранее.       — Вообще не вставал бы на твоём месте, — усмехается Гоголь и отводит взгляд, запрокинувшись на спинку стула, — ну если бы, конечно, обстоятельства не вынуждали, хах, — договаривает он уже, водя глазами по потолку.       — Да, подниматься до твоего кабинета было не столь просто, — задумчивым голосом соглашается Достоевский, и подходит чуть ближе к мужчине.       — Ты чудной, — заключает Николай и ещё некоторое время молчит, но долго это не продлилось. Он заходиться в своём смехе, выгибаясь на стуле, и успокаиваясь, прищуренно и улыбчиво смотрит на Фёдора.       — Как и ты, — приходит очередь улыбаться Достоевскому, что он и делает, негромко и четко проговаривая свои слова, — понимаешь, да? — Его глаза глядят неоднозначно и вопрошающе, будто желая всем своим существом вытянуть из Гоголя тот самый ответ. В них, кажется, мелькнули интерес и что-то светлое.       Когда вопросы в таком ключе задает Достоевский, нельзя точно знать, понимаешь ли ты сейчас его, и думаешь ли с Фёдором схоже. Вот и Николай не до конца осознавал, на что так тонко намекает его собеседник. Достоевский явно что-то имел в виду, но что? Пускай они оба чудные. С этим, в общем, и спорить с одной стороны глупо было. Но что дальше? Гоголь принял решение не терзать себя не имеющими смысла догадками, и сдался, выдав:       — Просвяти, — артистично выдыхая.       Фёдор будто малость разочаровался. Видимо он всё же рассчитывал, что Николай поймёт смысл его слов. Улыбка, и всё, напоминавшее в глазах интерес, померкли. Теперь он выглядел полностью, как в тот момент, когда только открыл дверь и вошёл в помещение. Как прежде, холодный и непроницаемый.       — Должно быть, ты уже забыл. Каждая твоя претензия ко мне относима и к тебе. В нынешний момент ты повторяешься раз четвёртый, — связно и понятно заключает Достоевский.       Гоголь ухмыльнулся, хихикнул, и посмотрел на физика глазами-щелочками.       — А это, разве, была претензия? Может для меня "чудной" — это комплимент? Может мне нравятся чудные, Фёдор, — высказал он.       Николай не вкладывал в свои слова никакого тайного смысла, но только сейчас задумался о том, как они могли прозвучать. Стало немного не по себе. Оставалось, чтобы всегда думающий наперёд Достоевский, такового смысла не разглядел. Если он истрактует его слова неверно, то с огромной вероятностью войдёт в замешательство. Но Гоголь надеялся, что Фёдор учтёт, как в своей манере порой необычно он подаёт информацию. Химик подумал о том, что вполне возможно, если бы Достоевский изначально не говорил с упором на претензию, то догадался бы и сам. Но у Гоголя и мысли в голове не мелькнуло о их вчерашнем диалоге, ибо он и не желал минутами ранее предъявлять претензии. Он лишь подчеркнул весомый факт необычности Достоевского, коий его даже успел позабавить.       Фёдор поначалу молчал, и создавалось ощущение, что тот размышлял. Смотрел двояко, анализирующе. Но он нашёлся с ответом.       — Вот как, значит, — едва слышно Достоевский усмехается, — благодарствую, в таком случае.       Проговорили они времени в сущности своей мало. Оба — учителя, и обоим нужно было вести подросткам уроки. Фёдор покинул кабинет Николая за минуты четыре до начала своего занятия. Те немногие минуты, что педагоги потратили на разговор, они обсуждали вещи обыденние и ничем не особенные. Вышел обычный обмен слов о том, как проходят их сегодняшние уроки и что они намерены провести детям чуть позднее, приправленный шутками Гоголя и несколькими иными вещами. Всего понемногу.       «Без сомнений чудной, ради обычного разговора так насиловать свои ноги.» Николаю, сейчас, конечно, не дано было понять, что чувствует Достоевский и насколько ему дискомфортно, но подразумевал, что прилично. Нет, всерьёз, если бы Николай сам был слабоустойчив к спорту, и после физической нагрузки его конечности бы изнывали, то он бы раз сто, нет, даже двести, подумал прежде, чем подниматься по длинным ступеням вверх из личной и не имеющей очевидного смысла прихоти.       Не о каком поцелуе речи так и не зашло. Как Гоголь и думал, они разговаривали так, будто ничего и не произошло. Оно ведь и к лучшему? В ином случае бы такой разговор повлёк за собой много ненужной неловкости, и был бы вовсе, по-своему... Лишним? Тогда, получается, по всем пунктам, стоило радоваться. Но рад ли Николай тому, что они так легко и просто на всё закрыли глаза? Где-то на глубине души скребли кошки, но Гоголь предпочел думать, что он всем целиком и полностью доволен.       Прежде чем Достоевский ушел из кабинета Гоголя окончательно, стоя уже одним сапогом за порогом, он оглянулся, и ухмыляясь, тихо проговорил: «Не мог не заметить. Славно, что последние дня два тебя уже ничего не гложет.» И не дожидаясь никаких реакций и ответа, на этих же словах и покинул помещение. По всей видимости он опять подразумевал мрачное настроение Николая, коим Гоголь был охвачен совсем недавно. Тот по-прежнему успевал о таком думать? Воспоминания о пятнице хорошими не были, но впредь на душу не давили.       Николай был уверен, что на этом разговоре их с Фёдором сегодняшние диалоги и встречи закончатся, но он чертовски сильно ошибался.       После того, как всё вновь вернулось на круги своя, выполнять работу стало ощутимо проще и быстрее. Николай отнены вёл только свой предмет и отвечал за единичные классы. Свободного времени прибавилось в разы, а нагрузки, напротив, значительно уменьшилось. В те, прошедшие с ухода Достоевского часы, Гоголь толком ни о чем и не думал. В этом по-просту не было необходимости.       Отметить можно было факт того, что Гончаров так и не спешил навещать Николая. Самого Колю Иван с разговорами мало заботил. Хотя, пожалуй, и интересно, отчего несомненно частые походы так резко прекратились. Или Достоевскому стоило всего лишь выйти с больничного, чтобы всякое стремление музыканта ходить к Николаю разом угасло? Но было рано делать какие-либо выводы. Даже учебная часть понедельника всё ещё тянулась.       Беззаботно делая глотки своего зелёного чая из бутылки, и наблюдая, как за прозрачным окном пролетел чёрный ворон, скрывшись в кронах деревьев, блондин и не думал, что незапертая дверь аккуратно откроется, вновь впуская в свои угодья уже знакомого Гоголю человека. Достоевский удивляет Николая своим приходом за этот день уже второй раз. Утром ещё было можно понять и объяснить такое желанием Фёдора "пообщаться", но сейчас то, — зачем?       — Мазохизм? Я бы и про глупость спросил, но так сам себя бы выставил глупым, — возгласил Гоголь, посмеиваясь, и обращая взгляд на своего гостя. Он возобновил радостную хитрую улыбку на своём лице.       — Я навещаю тебя на сей раз не без дела, — загадочно и спокойно отвечал Достоевский, тоже малость сухо ухмыльнувшись.       — Огоо-о! — в поддельном удивлении воскликнул Николай, широко раскрывая глаза. — И что же за дело? — нетерпеливо интересовался он, продолжая сидеть за учительский столом. Прохладный чай был временно отложен и стоял где-то в стороне. Гоголь не придал значения тому, куда поставить пластиковую бутылку, по-просту убрав её на рандомное свободное место на гладкой поверхности, что первое попалось под руку.       — У нас, включая в счет всех остальных педагогов, будет завтра большое и относительно важное учительское собрание, на коем крайне желательно соизволить присутствовать всем и каждому, — с серьёзным тоном, но при том пьянящим голосом, заключил речь Фёдор.       — Так это и есть дело, по которому ты пришёл? — Николай наигранно захлопал глазами. — Зачем? Я же и сам бы потом узнал. Если ты уже знаешь, то значит Натаниэль оповестил бы всех. Должно быть, разослал уже сообщения.       На этот раз как-то странно усмехается Фёдор.       Физик медленно и утонченно подходил к сидевшему за ноутбуком Гоголем, с каждым шагом сокращая между ними дистанцию. Когда ближе было уже некуда, а оба мужчины смотрели друг на друга молча, и каждый прокручивал в голове что-то своё, Достоевский не спеша наклонился к Николаю. Наклонился он низко и предельно близко к бледному лицу, встречаясь с яркими и невообразимыми глазами — янтарным и голубым. Ближе подойти он бы не смог — преградой стоял приросший к полу деревянный стол. Лица обоих зависли в паре сантиметров друг от друга, пока чёрные прямые пряди свисали на бархатную светлую кожу Гоголя, слегка щекоча худые щёки. Достоевский ухмылялся и лукаво щурился, не отрывая фиолетовых глаз от вопрошающего лица Николая. Ныне такой жест химика уже не смутил, более, даже не вызвал удивления. Его сейчас интересовало только то, что же хотел добавить Фёдор. А к настолько близкому контакту, Николай, должно быть, уже привык. В ноздри ударил запах шоколада и вишни, прямо как в тот раз, когда Достоевский, будучи пьяным, попытался Николая поцеловать и задремал прямо стоя. Возможно этот запах заставил ритм сердца немного ускориться.       — Ты так редко заходишь в социальные сети, мне ли не знать, — бархатно прошептал Фёдор, продолжая нависать над Гоголем.       И правда. Достоевский часто слал Николаю сообщения, которые тот мог заметить только спустя день, и это ещё в лучшем случае. Даже этим утром он отправил ему пару классических строк, а Гоголь пока о них даже и не знал. Фёдор мог пожелать хорошего дня, или же поинтересоваться чем-то обыденным. Чтобы было больше шансов на то, что Николай отправит сообщения ответно, следовало сразу писать ему на номер. Фёдор давно это просек. А вот с социальными сетями дело было совсем гиблое.       У учителей и сотрудников с их учебного заведения было общая беседа в инстаграмме, куда Готорн чаще всего присылал всё самое важное и необходимое. Должно быть, на этот раз всё было также. Николай не заходил туда уже несколько дней, не изъявляя никакого желания. А ведь он без всяких шуток мог и не узнать о собрании, если бы Достоевский сейчас его не оповестил. Радует, что Фёдор подумал даже об этом. При мысли об инстаграмме Гоголь кое-что вспомнил, и улыбка на его лице растянулась. Он зашёлся в порывистом смехе и склонился к своему столу, содрагаясь спиной и плечами.       Фёдор малость не понял такой реакции и вопросительно уставился на не пойми с чего повеселевшего Николая. Он никак не мог понять причину, ибо сейчас не было ни малейшего предпосыла к тому, что могло бы так рассмешить. Но, пожалуй, в случае с Гоголем искать причины порой будет само собой лишним. Николай же, в свою очередь, подумал об одной из своих главных ассоциаций с инстаграммом. В той социальный сети на аватар профиля он поставил себе смешную морду кота, пережившую много ироничного фотошопа. На фоне всех аватаров его коллег, где стояли серьёзные фотографии с их лицами, красивыми пейзажами, или вовсе не было ничего, — отредактированный представитель кошачьих весьма выделялся.       Достоевский отстранился.       Успокоившись, Николай уже привычно поднял глаза на задумчивого гостя, но тут же они перескользнули в сторону двери. Фёдор, проследив за взглядом Гоголя, повернулся в сторону входа в класс.       Там, в дверях, стоял Гончаров, самую малось перешагнув за порог школьного коридора. Он молчал и не двигался. Тем не менее, смотрел на Николая и Фёдора. Не просто смотрел, а сверлил их обоих прожигающим насквозь взглядом светлых глаз. Неизвестно, сколько он там уже так стоял. Ещё немного задержавшись на том же месте, Гончаров молча и решительно развернулся и ушёл вглубь коридора. Дверь он оставил открытой.       — Это чего он? — звонко и непонимающе спросил Николай у Фёдора.       Достоевский на это только равнодушно пожал плечами.       Гоголь допускал мысль, что Фёдор знал куда больше, чем позволил себе ответить. Но откровенно говоря, Николая это вовсе не заботило. Ему в полной мере было все равно, что в тот момент происходило на уме Ивана. Николаю вовсе не было до него дела, как такового.       — Всё же, возвращаясь к теме собрания. Приходи завтра к первому уроку, как приходишь обычно. Иди сразу в кабинет музыки. Думаю, ты и сам знаешь, что он соседствует с моим, верно? Не столь важно, правда. Занятий завтра не будет, поэтому необходимости что-либо брать — нет. Всё понял, Николай? — сдержанно разложил Достоевский всё по полочкам.       — Ахха-ха, Дост, — Гоголь заулыбался, что было ему уже свойственно, — а к чему сейчас такой цирк? Я же не глухой, наверное, чтобы услышать, что речь шла о социальных сетях. Сам бы и зашёл вечером в учительскую беседу, с целью узнать все подробности. Хотя... — Николай прервал свой поток слов, задумавшись, и прикрыв кулаком рот, показывая тем жестом, что размышляет. — Если такой гуру, как вы, мсье Фёдор, считаете, что я не способен слышать, то, быть может, я и вправду глух...       — И ты ещё утверждаешь, что развожу цирк я, — усмехнулся Достоевский, чуть улыбнувшись на одну сторону, — я не владею должной информацией, чтобы утверждать в сей момент что-либо точно, но мне думается, что ты не столь сильно бы интересовался собранием, чтобы найти время зайти в инстаграмм. Ради себя же самого советовал бы там присутствовать, ибо Натаниэль не скупится на наказание твоей халатности.       Гоголь похлопал глазами, а после начал:       — Даже не знаа-аю, — тянул он наигранным голоском, — может бы и зашёл, а может и нет. Так или иначе, вряд ли бы я его пропустил. От Натаниэля бы сильно пришлось потом отхватывать...       Фёдор, возможно, ответил бы что-то ещё, но выражение его лица весьма быстро сменилось. Оно стало таким... более беспокойным и серьезным? Николай понял, в чём соль, когда Достоевский кратко и вежливо попрощался, решительно покидая кабинет химии. Время, всё дело в нём. А ведь всерьёз, они позволили себе чересчур беззаботно разговориться, преспокойно позабыв о звонках на уроки. На уроки, которые им предстояло ещё и вести, будучи учителями.       После ухода Достоевского оставалось не так много времени для прибывания в учебном заведении, и таковы несчастные минуты прошли ощутимо быстро. Гоголь и сам удивлялся тому, что малось позже, вместо дома пошёл на два этажа ниже, желая заглянуть к своему знакомому.

***

      Николай наведался именно не к кому иному, как к Фёдору. В очередной раз он ничем не был способен объяснить своё неожиданное, и возможно, моментами странное желание, оказать визит Достоевскому       Сама информация, по правде, Николая не шибко волновала. С теми новостями, он уверен, справился бы без особых затруднений и сам. Но он невольно зацепился за одно осознание вещей, что снизошло к нему. Получается, Фёдор рассказал Гоголю о собрании ради его же блага. И только ради этого тащился на четвёртый этаж уже во второй раз. Но должно ли ему вообще было быть дело до проблем, которые Гоголь сумел бы позже нахватать? Быть может, Достоевский так выразил свою благодарность за неделю, которую Николай на него благополучно потратил.       На самом деле Гоголь был даже немного благодарен физику, ведь от Готорна ему бы позже сильно не поздоровилось.       Дверь в кабинет Фёдора была приоткрыта, и заглянув туда, Гоголь увидел Достоевского, который выключал ноутбук и убирал несколько мелких вещиц со стола к себе в серую, однотонную сумку. По всей видимости, он готовился к уходу, и Николая не заметил. Захлопнув ноутбук, и обернувшись уже к выходу, он было хотел идти дальше, но напнулся взглядом на блондина. На плечах Достоевского был накинут чёрный длинный классический тренч, рукава которого свободно висели. По вопрошающим аметистовым глазам Гоголь понял, что он смог его удивить.       — Приятно удивлён, — сказал Фёдор так, будто Николай вовсе заходит к нему каждый день и каждую перемену. Но тем не менее, он не врал. Его лицо взаправду отображало лёгкое, приятное удивление. — И с чего бы ты?       — Да так, зайти захотелось, — в одну секунду Гоголь прошёл в помещение дальше, встав рядом с Достоевским, и скрестив руки за спиной. Он слегка покачивался на ногах взад-вперёд, будучи не готовым стоять смирно и толком не шевелиться. Его телу такое надоедало.       — Просто так? — Фёдор глухо усмехнулся. Создавалось ощущение, что вопрос был задан так, для вида.       — Самому значит можно, а мне нет? — Гоголь засмеялся, одарив Достоевского "лисьим" взглядом и улыбкой, тянувшейся до ушей.       Физик выдал буквально сразу:       — Да я и не против. У меня не было сомнений, что если ты возжелаешь навестить меня, то ясного мотива, как такового, иметь при себе не будешь. Так, возникла ещё одна внезапная и странная идея, в которой ты не видишь смысла себе отказывать. Или же, я не прав, скажи мне?       — Ага, в яблочко, — мимолётом ответил Гоголь, резко переключаясь на что-то другое, — а я, вроде не свистел.       — Что?       — Не свистел я, говорю, — начинает посмеиваться Николай, переводя ехидный взгляд в сторону.       — Может и не свистел. Но к чему ты, в сей момент?.. — к таким разговорным ребусам и Достоевский не был готов. Мужчине даже, отбрасывая шутки, стало интересно, что под свистом подразумевает его приятель.       — Так и ду-, — Николай в очередной раз не выдержал и сорвался на смех, договаривая уже после небольшого секундного перерыва, — думал, — он по-прежнему смеялся, — ты, умнейший гуру, не поймёшь..       — По всей видимости, подразумеваешь ты что-то абсурдное, — не сомневаясь заключал Фёдор.       — Чёрный плащ, — молвил Гоголь сквозь смешки.²       — Ты ошибаешься, если считаешь, что мне это что-то дало, — серьёзным тоном утвердил Достоевский, слегка поднимая бровь.       — Совсем не слышал, значит... — Николай с трудом подавлял смех, — «только свистни — он появится!» — но стоило ему выговорить этот девиз, как смех возобновился с былой силой.       — В действительности ничего, — сухо высказался Фёдор.       — Ла.. аххаха-хха, ладно, объясняю. Вся ирония в твоём чёрном плаще, — понемногу химик успокаивался, — забудь. Надо было тебе в детстве мультики смотреть.       — У меня не было телевизора, — равнодушно и со спокойным лицом выдал Достоевский.       На этой фразе Николай смеяться перестал, а улыбка малость поугасла. Его будто перемкнуло. В нём забилось сильно чувство, что он сказал что-то лишнее. Разноцветные глаза стали более серьезными. В словах Достоевского не было ни малейшего предпосыла к тому, что он рассказывает о чем-то грустном, и не один из мусколов на его лице не дрогнул. Но на душе Гоголю все равно стало как-то не по себе. Фёдор это конечно Фёдор, но Николай не сомневался, что даже такой, как он, в детстве да ну хоть раз, но смотрел какие-то мультики. Он хотел по-просту пошутить об анимации, немного посмеявшись над Достоевским, правда не думал, что попадёт в точку. Утверждение о том, что у физика не было телевизора, звучало по своеобразному... Печально?       — Раз уж ты пришёл, то я хотел бы у тебя узнать, — размышления Николая прервал бархатный ровный голос. Гоголь перевёл на Достоевского глаза. — Может хочешь повторить минувшие вечера в компании меня и качественного алкоголя?       Сразу после слов Фёдора, через стенку громко заиграла одна из компоизиций Чайковского. Громкости было достаточно, чтобы без напряжения слышать каждый звук сей мелодии.       — М? Это оно с кабинета музыки? Иван, получается? — отвлёкся Николай.       — Иван. — отрезал Достоевский. — Меня не удивит, если по программе тем детям сейчас не нужно слушать композицию «Ромео и Джульетта», как и любое иное творчество Чайковского, но Гончаров вновь включает своего любимого композитора ради фона уроку.       — Вот как, — усмехается Гоголь.       — Я тоже могу нам что-нибудь включить, — неожиданно выдаёт Достоевский, — если хочешь, то можно также Чайковского. Я не столь сильный фанат, как Иван, но любовь к его композициям мы разделяем. «Орлеанская дева», «Пиковая дама», или, может быть, «Лебединое озеро»? Что ты сам любишь слушать? Моцарта, может?       Гоголь не слушал классические музыкальные произведения, как те двое. Ему нравилась разнообразная музыка, что очень часто не совпадала между собой языками, характером, жанрами, и в общем у него не выходило полноценной картины того, что Николай бы любил слушать. У него не было любимых исполнителей, у коих он слушал бы всё. Часто любимые песни химика были найдены им совсем случайно.       — Неее-ет, — протянул Николай и отмахнулся рукой, встряхнув челкой, — я такое не слушаю. Я бы не отказался от IAMX, оособенно классный альбом у этого исполнителя «Volatile Times». А ещё несколько песен от Тони Раута. В частности, среди старых, — у Гоголя в глазах сверкнули искорки.       Фёдор на момент замер, и посмотрел на коллегу, как на кого-то чужого. Но он всё же выдал:       — Да уж, в музыкальных вкусах мы явно не сошлись, — а после тяжело вздохнул.       Николай хмыкнул и понимающе улыбнулся.       — Ты так и не дал ответ на моё предложение, — прервал тишину Достоевский.       — А? — по началу Гоголь не сразу вспомнил о том, что у него спрашивал Фёдор до того, как заиграла «Ромео и Джульетта». Но выдержав паузу, он уже догадался, — слушай, нет. Сейчас не тот момент, — Николай намекал словами на собрание, — чтобы вытворять с тобой различные бредни под градусом.       — Доверься мне, мы немного. И не будем выпивать что-либо чересчур тяжёлое, — Фёдор предпринял попытку уговорить Николая.       — Это окончательный ответ. Мы можем всякого ненароком натворить, но к предстоящему дню я не хотел бы всё испортить, — голос химика прозвучал твёрдо.       — Мы не натворим делов. Если желаешь, я смогу тебе в любое время вызвать такси. Я буду в состоянии, чтобы соображать. И на завтрашнем школьном собрании наш предстоящий вечер никак не отразится, — ловко и умело Достоевский подгонял Гоголя к положительному ответу, осторожно и плавно всё объясняя.       — Федя... Я всё сказал, — на этих словах Николай развернулся и покинул кабинет физики. Хоть он и действовал по своему желанию, но говорил последнюю фразу с лёгкой досадой в голосе. Он так сам и не нашёлся для себя с ответом, отчего он малось огорчился. То ли оттого, что ему пришлость отказать Фёдору, настолько желавшему провести с ним время, то ли в нём и самом горело маленькое, почти незначительное желание выпить. Но остатки всего здравого, что оставалось в Гоголе, приняли, как он считал, правильное и окончательное решение.       Нет, Достоевский был прав не до конца. У Гоголя был мотив его навестить. Кажется, он всерьёз бы хотел увидеть напоследок Фёдора и поговорить с ним. Только такую безрассудную мысль Николай разом прогнал, больше об этом не думав.       Достоевский тем временем оставался стоять в своём кабинете, погрузившись в раздумья. Его, несомненно, расстроил факт того, что сегодня на его предложение ответили отказом. Николай имел полное право не соглашаться, но так или иначе, сей исход огорчал.       В мёртвой тишине помещения глубокие фиолетовые глаза лукаво сощурились, пока в голове их носителя назревал небольшой план мести за отказ.       Не то чтобы Достоевский держал обиду, а чисто так, шутки ради       Николай же так любит всяческие шутки.