точные науки

      Открыв глаза на этот раз, Николай привыкал к обстановке недолго.       Книжный шкаф, иконы, ваза... Всё было уже знакомым. Где-то в стороне ещё стоял новый миниатюрный письменный стол. Гоголь вспомнил, что вчера они с Фёдором слегка выпивали, и устав, он принял решение переночевать у него. Он хотел от чего-то отвлечься.       А, точно.       Теперь Николай вновь подумал о всех тех прекрасных словах в свой адрес. Но сейчас они его уже не так беспокили. Отчего-то опустошение и грусть ушли в сторону. Мужчина ощущал скорее... Умиротворение?       В любом случае он проснулся в весьма располагающем духе. От такого осознания на лице выявилась мелкая улыбка человека, что мгновение назад открыл глаза ото сна в солнечный выходной день.       Мужчина слегка неохотно отлепил голову от подушки и приподнялся, тихо зевнув. Он почувствовал себя бодрым и вдоволь выспавшимся. Сколько бы он не проспал, время сейчас, должно быть, близилось уже к обеду. Подтвердить свою мысль можно было посмотрев на экран блокировки на телефоне.       Телефон... Похоже, Николай себя переоценил, он не смог запомнить всё. Местонахождение своего гаджета оставалось для него неизвестным.       Может быть стоило посмотреть на кухне? Выпивали они точно там. Или прихожая... Письменный стол. Пока Гоголь раздумывал, где ему искать свою вещь, взгляд мимолётно окинул и стол, после заметив предмет на нём.       Ничего искать больше не требовалось, его телефон находился перед глазами, чуть дальше прикроватной тумбы на гладкой поверхности деревянного стола, среди немногих покусанных карандашей и ручек.       Перед тем, как встать на пол, Николай повернулся посмотреть на Достоевского. Тот дивно и крепко спал на боку, подложив одну из рук под голову и немного подогнув ноги. Чёрные пряди полностью рассыпались по его лицу, не трогая только один закрытый глаз. Он спал так, словно очень нуждался во сне, в чём, если быть честным, Николай не сомневался. Всё это зрелище ему напоминало то, как он, будучи ребёнком, не спал всю новогоднюю ночь, пересматривая уже знакомые атмосферные фильмы на экране телевизора, и продолжал объедаться конфетами, пока никто не обращал на такое внимания. Он получал подарки от, как он тогда ещё думал, деда мороза, и старательно пытался разглядеть его, летящего по небу на санях в окне. Взрослым в этом праздник наконец не было до него дела, и он мог без хлопот наслаждаться бессонной ночью и сладостями. Но потом, на следующую ночь, его уже так клонило в сон, что он отключался по своему желанию и долго и крепко спал, пропитанный счастливым посленовогодним настроением.       Николай не простит себе, если потревожит сейчас сон Достоевского.       Он медленно и тихо вставал с кровати, стараясь не издавать лишних звуков. Радовало, что полы Фёдора не деревянные, и не способны заскрипеть под ногами в самый ненужный момент, как всегда происходит. Гоголь вновь вспомнил о своём детстве, когда его неоднократно ловили ночью из-за предательских скрипов полов. Такой активный ребёнок, как он, никогда не любил спать, и всегда относился ко сну, как к " базовой потребности ". Неудивительно, что ночами его больше интересовало заниматься своими делами, например как потренироваться в фокусах, инструкции к которым он находил в телефоне. Ими всё не ограничивалось, ведь приблизительно до подросткового возраста в один промежуток времени, Гоголь сильно утянулся во всю эту цирковую тематику. Он пробовал и жонглировать, и рисовать себе грим. Вообщем, у него даже неплохо получалось. Даже хорошо.       Яркие белые цифры сложились в 12:00, а это значило, что в неком смысле протекал уже обед. Николай, не придавая значения действию, рефлективно потёр лоб под белой челкой. С хорошим слухом в тишине квартиры он услышал тихий шорох одеял сзади, мгновенно развернув голову на источник звука.       Достоевский смотрел на него изучающим непробиваемым взглядом, облокачиваясь на постель одной рукой. Не смотря на то, что он только проснулся, все равно выглядел собранным. Разве что в лице прослеживалось чуть больше сонливости, чем оно было обычно.       — Проснулся? — Тихо и задумчиво обратился к Николаю хозяин квартиры.       — Сплю, не видишь? Ты сейчас просто видишь сон, — ярко улыбнувшись на одну сторону, усмехнулся Гоголь.       Фёдор проигнорировал его, так сказать, шутку-подкол, и задал ещё один вопрос:       — Теперь ты помнишь, что вчера делал?       Николай не задумываясь кивнул. В его мыслях даже проскользнуло удовольтворение, что сегодняшним утром он способен был восстановить в нужном порядке все вчерашние события. Понимание, что при прошлом случае из его памяти последствием алкоголя вырезался целый вечер, слабо радовало.       — А что делал я?       — И это тоже, — на это раз более сдержанно кивнул Николай.       —Расскажешь? — тянул слово Достоевский, не сводя внимательных фиолетовых глаз с собеседника.       — Конечно, — бодро отвечал Гоголь, — ты говорил со мной на кухне, некрепко стоял на ногах, и вёл себя более проще, без привычных тебе... Заковыристых усложнений. А, и ещё! Под конец ты начал засыпать, и окончательно провалился в дрёму, опередив меня.       Николай умолчал про его пьяную попытку поцелуя и про то, что заснул Достоевский прижимаясь к нему, некрепко обвивая его шею. Гоголь подозревал, что так будет лучше им обоим, к тому же информация совсем ненужная и никому не сдалась. Путём рассказа всей правды он мог смутить Фёдора, или чего хуже вновь разжечь в нём странный порыв поцеловать себя. В воспоминаниях вновь пронесся момент, когда Фёдор к нему потянулся и сцепил их губы, неслабо шокировав блондина.       У Гоголя по-прежнему не получалось понять намерений у Фёдора, подтолкнувшим к таким сомнительным действиям. Окей, допустим, Николай красивый. Не целовал же Достоевский каждого красивого в его понятиях человека? Это бы, как минимум, было очень странно. Хотя уж точно не Гоголю было отмечать в нём странности. Или это происходило как-то выборочно? А может и вовсе не во внешности причина, а Фёдору нужно было так сделать ради собственной выгоды. Чем больше Николай об этом думал, тем больше он ощущал, как напряженно крутятся шестерёнки в его голове.       — Ясно. Позволь ещё спросить, заснул я тоже на кухне?       — К этому времени ты уже дошёл до своей комнаты, — на ходу сообразил и соврал Николай с улыбкой, и ни один мускул на его лице не дернулся.       — Врать ты не умеешь, — с упоительной короткой улыбкой проговорил Достоевский, смотря Гоголю в глаза.       Николай удивленно смотрел на брюнета, не способный понять, как тот априори смог уловить в его словах ложь. Пару секунд он ничего не отвечал.       — С чего ты сделал такое умозаключение?       — На самом деле, вру я, — негромко хмыкнул Фёдор, постепенно поднимаясь с кровати, — врать и притворяться ты хорошо умеешь. Могу позволить себе сказать, что проффесионально, — фиолетовые глаза вновь сверкнули в сторону Николая, — я просто проверял. От тебя было ожидаемо, что ты способен что-то сокрыть. Итогово тебя выдала твоя реакция на мою ложь, — Фёдор теперь и сам стоял подле Гоголя.       Николай сначала задумчиво смотрел на брюнета, после пару раз хлопнув гетерохромным глазам. Потом последовали тихие смешки, а за ними Гоголь окончательно залился ярким припадочным непрекращаемым смехом, закрыв веки.       Начав останавливаться, два прищуренных глаза, янтарный и голубой, азартно и игриво уставились на Достоевского.       — Да и ты не дурак, — задорно и с интересом обратился к нему Гоголь.       — Были сомнения? — Теперь лукаво улыбнулся и Фёдор. Николаю могло показаться, но в хитрых глазах, кажется, мельком проявилось что-то теплое.       — Ну что ты, — саркастическим и при этом добрым голосом отвечал химик, немного и без сильного пристрастия посмеявшись.       — Так, где я, все-таки, уснул? — Достоевский вскинул бровь.       — Херня, за столом. Просто начал отключаться и свалился прямо на него. Хорошо, голову не расшиб... Я тебя донес до кровати позже.       — Вот оно, как, — задумавшись принимал информацию Фёдор, по виду снова готовый выпасть из этого мира, и провалиться в свои рассуждения и копания.       Николай молча наблюдал за Достоевским. Пусть он раз и попался на лжи, но рассказывать всё все равно не желает. Не в этот раз. И ни в какой либо ещё.       — На этом всё? — любопытно и задумчиво уточнил Фёдор, обходя медленным шагом Гоголя, фиолетовые глаза которого от него было не оторвать.       — Именно. Я и сам потом спать захотел, и тоже лёг. — Не делая пауз Николай переменил тему, — знаешь, тебе сказочно повезло, что не ушибся при отключении из нашего мира. У меня со вторника голова так и продолжает порой ныть, а мне не дозволено вспомнить даже причины, — Гоголь увлеченно вошел в процесс, рассказывая свою речь.       — Сильно больно?       — Терпимо, — отмахнулся Николай и засмеялся.       — Тяжело, должно быть, было... — рассуждая, произнёс Достоевский, поднеся руку к подбородку.       Гоголь посмотрел на него вопрощающим взглядом.       — Нести меня, — уточнил Фёдор, чувствуя нависающий вопрос в воздухе.       — Ты сейчас шутишь? — Доброжелательно усмехнулся Николай.       — Я похож на тебя?       — Это ты меня так оскорбляешь? Вроде как ты умный, а о таких очевидных вещах спрашиваешь. Конечно не похож! — повышая под конец речи интонацию, огласил Николай.       — Риторический вопрос, риторический, — повторял Фёдор, тихо устало вздохнув. — Но ведь такое можно сказать и о тебе, я прав? Вроде умный, но не обходишься без непрекращаемого вставления шуток и игры в наивного идиота. Даже сейчас ты понимал, что я спрашивал не прямо, но все равно отвечал, будто бы принял всё всерьёз, — фиолетовые непроницаемые глаза внимательно следили за Гоголем.       — Да какое тяжело, если ты такой худой... — Николай ничего не сказал на то, что озвучил ему Достоевский.       — Тем не менее я полноценный взрослый мужчина высокого роста, весящий немало даже при своей худобе, и так или иначе подъём такой массы все равно ощущается тяжёлым.       — Да как-то и не обратил внимания, — пожал плечами Гоголь.       — И ещё ты забыл учесть свою худобу, которая ничем и не отличается от моей... — Договорив это, Фёдор едва заметно улыбнулся Николаю уголками губ.       — Черт с этим, — театрально обиженно вздохнул Николай и закатил глаза, после не выдержал и тоже улыбнулся. Только более открыто, чем его собеседник.       — Твоя одежда... Её нужно погладить? — Достоевский неоднозначно смотрел на блондина.       Николая на секунду перемкнуло. В первую очередь от наплывших стыдливых воспоминаний со среды и последствий, к чему его тогдашний вид привёл. Во вторую, от одной мысли о том, что его одежду собрался гладить совсем посторонний человек... Это не сказать, что плохо, но... Просто удивляло? И было как-то неловко, когда он уже взрослый человек, вполне способный всё сделать сам. Но возвращаться домой в мятом тоже не хотелось. Путь хоть и не такой большой, и Николай не намеревался с кем-то пересекаться или надолго задерживаться на улице, но легкое волнение все равно не отходило. Всего-то нужно дойти до остановки и сесть на нужный автобус, доехать, и здравствуй дом... А мало-ли снова бы вернулись чувства стыда и дискомфорта, а позже вновь бы случилось нежданное дерьмо.       — Что? Только если ты дашь мне гладильную доску и утюг, и я сам,— говорил он, делая на этом акцент, — поглажу свои брюки. Рубашка и жилет в норме. К слову, я не против, поэтому действуй, — Гоголь усмехнулся.       Достоевский вяло пожал плечами и неторопливыми шагами двинулся в сторону прохода в коридор.       — Идём, я покажу где..

***

      Не смотря на то, что суббота такой день, в который можно позволить заняться себе почти всем, чем захочешь, и не переживать о предстоящей работе, Николай выбрал самый простой и классический вариант времяпровождения. Остаться дома и бездельничать.       Такое решение педагог принял ещё когда стоял на грязной остановке, пока очень сильный и холодный ветер сносил его незалаченную челку вместе с косой в сторону так, что те и не успевали опускаться обратно.       Вернувшись домой он с солнечным радостным настроем упал животом на кровать, даже не переодевшись. Его ждал целый день полный свободы решений, когда он мог в любую минуту, поддавшись желанию, приступить к тому, чего хотел. Николаю нравились такие дни, такие моменты, когда не нужно было заранее знать в какое время и что у тебя запланировано на обязательной основе, и ты целиком спонтанно решал, чем займешься. Это его зона комфорта и его легкость на душе.        Активное поведение не давало и шанса Николаю полежать долго. Буквально спустя несколько минут созерцаний ничем не примечательного кремового потололка, Николай поднялся. Будь рядом другой человек, Гоголь должно быть сумел бы испугать его столь неожиданным движением.       Весь день он пархал по своей квартире, успев переделать почти-что всё. Больше всего ему хотелось отведать сладких тёплых пирожков собственного приготовления. И неважно каких, главное пирожков. Не определившись с начинкой, Николай решил внести в предстояющую готовку разнообразия, взяв за основу всё, что только было можно. Повидло, картошка, яблоки, мясо, яйца...       Последняя партия выпечки правда сгорела. Оставляя вылепленные изделия на скороводе, Гоголь поддался идее, что парой минут ранее щёлкнула в его голове. Он быстрым шагом уходил к себе в комнату, стремившись найти там давно купленную колонку, чтобы попробовать на ней включить какую-либо музыку.       Найти устройство было крайне сложно, ибо оно валялось среди прочего хлама, который Николай считал красивыми и ценными вещами. Нельзя сказать, что химик жил среди беспорядка и кучи барахла, его квартира выглядела вполне смотрибельно и чисто, и вещи не были разбросаны на каждом углу. Их просто было много. Может чересчур.       Дело в том, что Гоголь любил скупать приглянувшиеся ему предметы интерьера и много ненужных штук, которые так или иначе привлекли его глаз. В последствие мужчина стал невольно жить среди максимализма, и побывав у Николая в первый раз, глаза гостя могли суматошно бегать от стенки к стенке, цепляясь за всё новые детали и предметы. Сейчас в комнате блондина лежало много коробок, наполненных симпатичными или раритетными вещичками, которые выкинуть рука не поднималась, но нужными они в основном не были. На набитых все подряд картонках тоже красовались вещи, только более объемные и в меньшем количестве. Аккуратно свёрнутый изумрудный шарф, глобус...       Глобус был шикарным и огромным. Иногда в течение дня Гоголь мог подойти к нему, присесть рядом на корточки, и с задумчивым взглядом слегка крутануть длинным пальцем. Он размышлял, зачем ему он? Такого глянцевого, с такими большими размерами, Николай глобуса больше не видел. В эти моменты он надумывал, не подарить ли шарообразный предмет их географу Сакагучи Анго на его день рождение. Он любил всякое такое, даже его кабинет был со всех ракурсов увешан различными картами мира, стран, мирового океана и им подобными, что неудивительно.       У Николая на одной из стен, что были обклеены шершавыми персиковыми обоями, раньше тоже висела карта. Она была уже очень старой и со временем выцвела , но при этом смотрелась винтажно и гармонично. Позже Гоголь снял её со стенки и отдал при встрече Сакагучи, имея желание повесить на то место картину в стиле экспрессионизма, что он и сделал.       Теперь та картина висела с одной стороны от массивного деревянного глянцевого шкафа, тоже переполненного, подле которого лежало большинство коробок. В одной из них и была та самая колонка.       Николай как сегодня помнил каждую деталь того случая, при котором купил данную колонку. Потресканный асфальт оставался сырым после утреннего дождя, а на пасмурном небе выглянули лучи тёплого солнца. В воздухе пахло свежестью и дурманящими цветами, что продавались в прилавке рядом женщиной в возрасте. Кто-то выпустил из рук зелёный воздушный шар, который мгновенно унесло ввысь порывом ветра. Сказать сколько двигалось людей было сложно. Их вроде много, а вроде и нет. После недавней, как её называют, плохой погоды, далеко не все решили выйти из под крыш домов.       На окраине улицы стоял худосочный высокий мужчина с пыльным васильковым сундуком, улыбаясь тонкими яркими губами в несходимой с лица улыбке до ушей. С радостным возгласом он предлагал прохожим посмотреть на его товар, указывая руками в коротких белых перчатках в сторону своего сундука. Но яркие, пылающие огнём и океаном эмоций зелёные глаза, с расширенными зрачками в выпученном и максимально распахнутом виде отпугивали. Отпугивали других, но Николая влекли.       Гоголю вообще нравились изюминки, странности и особенности в людях. Идентичность человека была ему крайне интересна и приятна. Будь то особенность поведения, на редкость гениальный ум, уникальная интуиция, выдающаяся черта характера, неповторимая деталь внешних отличий, собственный необычный стиль в одежде, выход за привычные рамки, — что угодно, неважно.       И цепляющие зелёные глаза с неясными намерениями его тоже привлекли. Николаю нравилось находить во взглядах людей то, чего не было у окружающей толпы. Редкие ядовитые красные и алые глаза альбиносов, чарующие и влекущие в свои сети глаза случайного прохожего, смертельно пустые и будто начавшие чернеть от безысходности глаза улыбчивого обычного школьника — так выделялись и так околдовывали своей идентичностью. Холодные, мудрые, внимательные, чуть сонные, загадочные и непонятные ему фиолетовые глаза Достоевского также были прекрасны. По ирониии судьбы Николай и сам не был обделен особенностью радужки глаз. Ему так доставляла в себе эта деталь. Он смотрел в отражение зеркала и видел два разных цвета — голубой и янтарный.       Обладатель василькового сундука напоминал Гоголю пантомима. Одеждой, внешностью, жестикуляцией. Помимо белых перчаток, его худое туловище было обтянуто тонкой чёрной кофтой в белую полоску с длинным рукавом, а вокруг шеи вплотную закручен лёгкий ядерно-красного цвета шарф. Тон его кожи неестественно бледен, а на впалых щеках казалось распределена белая пудра. Угольные тонкие брови шатена изогнуты, как в сильном удивлении.       Широко распахнутые глаза в одну секунду обратились на Николая, когда тот с восхищенной и хитрой улыбкой стремительно двигался к торговцу.       — Здравствуйте, здравствуйте! — Громко и радостно механическим голосом восклицал человек, похожий на пантомима, — уникальные товары! Вы можете найти всё, что вашей душе угодно желать! Извольте посмотреть в чемодан! — В интонации чувствовалась фальшь, которую, казалось, мужчина и не пытался скрыть. Но при этом в глазах читалось искреннее и чистое довольствие происходящим, а при виде подходящего, лукаво и восхищенно смотрящего блондина, они ослепляюще заблестали. Чем ближе подходил Николай, тем больше его пленило такое контрастное необычное сочетание.       В тот момент Гоголь орлиным глазом высматривал в чемодане вещь, при виде которой в мозгу произойдёт щелчёк, что это то, что ему нужно. Поддельный пантомим тем временем оригинальными и не плавными движениями вытаскивал по одному предмету, представляя свои имения потенциальному покупателю.       За струны души дёрнуло его тогда, когда тощие руки держали в хватке черно-белую пыльную колонку, а растянутые яркие губы бормотали завлекающие описания вещицы. Николай не мог противиться желанию купить именно её, да и не хотел. Рассчитавшись со странным торговцем он уходл в приподнятом настроении.       Колонка бы вряд ли ещё заработала, но то, как она выглядела, и у кого была куплена, — уже немалого стоит.       За ненадобностью она была бережно убрана в одну из коробок.       Стоя на коленках на прохладном тёмном линолеуме, Николай рылся в содержимом коробок. Даже найдя заветную колонку, её ещё оставалось включить.       Просидел с такой задачей Гоголь немало, старательно пытаясь сделать с утройством хоть что-то. Увы, ничего кроме необычного, древнего и влекущего дизайна она из себя не представляла. Но пока блондин сидел над ней на коленках, в нос понемногу начал бить запах гари.       Николай мгновенно встрепетнулся, вспоминая про готовящиеся на скороводе пирожки. Забежав на кухню, он увидел происходящую катастрофу и сковороду, что едва держалась, чтобы не засверкать длиннымм языками пламени.       В быстром темпе и без паники Гоголь выключил всё, что было необходимо, и затушил сгоревшее куски теста водой из под крана, которую набрал в прозрачный стеклянный стакан с чёрными зарисовками лебедей. Неудачную партию он выкинул в урну. Постояв на кухне ещё немного, Николай искренне рассмеялся. Для него не произошло ничего страшного, а пирожков все равно оставалось при нём немало. Позже можно будет рассказать Фёдору, приходя к нему в очередной раз.        А, нет. Надобности нет, больше Николай не будет к нему приходить.       Съев всего пару штук из самых ранних, аппетит Николая временно пропал. Не от того, что еда вышла невкусной, напротив, было очень даже насыщенно и достойно. Просто, пока он не устал и до вечера ещё оставалось пару часов, он решил сразу за один присест добить проверку тетрадей, выставление оценок и составление плана ведения уроков на понедельник. Такой порыв ещё вряд ли появится, а в воскресенье всё чувство энтузиазма может пропасть.       Когда за окнами уже начинало смеркаться, Николай сидел в бордовом бархатном кресле из своей гостинной, облокачиваясь спиной на приятный мягкий материал. Он уже давно переоделся, и на нём были растянутые широкие чёрные шорты с лаймовыми тонкими полосками по бокам и футболка с принтом шахматной доски, только где чёрный заменём на кроваво-красный.       Практически оголенная нога закинута на другую, глаза прищуренно и довольно смотрят в немалый монитор перед собой, а рука с правой стороны периодически берёт угощение с белой мраморной тарелки и подносит его к блаженной улыбке. Понятие холода Николаю было чуждо, и он всем сердцем не любил носить тёплую одежду, даже в холода. Ему, должно быть, всегда крайне везло, что заболевал он предельно редко, бывало и единожды в год.       По телевизору он решил пересматривать «Титаник». Так, один из первых фильмов, о котором он подумал. Вся драматичность сценария его не брала, но зато, надкусывая пирожок с джемом, Гоголь подумал, каким-же красавцем был Леонардо Ди Каприо в роли Джека Доусона, а после усмехнулся.       Потирая глаза приблизительно в два часа ночи и тихо зевнув, Николай сдался и постелил себе кровать, не колебаясь падая прямо на мягкое одеяло, а руки выставляя в стороны. Белая коса сначала вспархнула вверх, а затем шлепнулась за Николаем рядом. Под весом Гоголя после его падения чуть заскрипели пружины матраса.       Но то, что он лёг, не значило, что он намеревался спать.       К Николаю закралась мысль просмотреть через поисковик какие ещё есть фильмы, в которых снимался Ди Каприо, не беря в счёт «Титаник» и «Великий Гэтсби». Для этого ему приходилось включить телефон, чего он не делал уже добротную половину дня и часть ночи. Гоголь едва заметно поморщился, когда яркий свет от экрана резко ударил по глазам, уже привыкшим к темноте.       На иконке с сообщениями красным цветом высвеличались новые уведомления, коих было не так уж и мало.       А, это был Достоевский. Девятнадцать новых сообщений от абонента «мутный физик»       Тыкнув пальцем на диалог, Гоголь начал вчитываться в отправленные ему слова. М. Ф. : «Здравствуй.» «Ты чем-либо занят на завтрашний день?» «Я подумал, что неплохо было бы пройтись по городу.» «Немного.» «Николай, ты же больше не обязан ко мне приходить, да?» «Так может проведём ещё день вместе? На этот раз в иной обстановке и по обоюдному решению.» «Что ты думаешь на этот счет?» «Напиши мне после свой ответ.» «Я давно не выходил на улицу. Даже если вычеркнуть эпизод с моей болезнью, я долго не ходил дальше соседних магазинов и работы.» «Так, чтобы просто пройтись на воздухе.» «Мне захотелось позвать тебя составить себе компанию. Не буду утаивать, я больше не имею знаний, кого звать ещё. Ты показался мне неплохим собеседником.» «При встрече мы и сможем поговорить побольше.» «Ох, точно.» «Я мог показаться невежливым. Моя ошибка.» «Как ты проводишь день?» «Больше тебя ничего не печалит, нежели вчера?» «Ты так и не поделился со мной произошедшим. Но, твоя воля. Значит ещё должно придти время.» «Не буду давить.» «Пожалуй, до свидания.»       Все они были отправлены приблизительно в девять вечера. Гоголь думал, что сейчас Достоевский, должно быть, уже спит. Но ответить он ему хотел сейчас.       У блондина в голове пронеслось много мыслей по поводу внезапного предложения Фёдора пойти на прогулку вместе. Для начала, странно всё это. И стоило ли идти вообще, если их взаимодействие закончилось утром уже прошлого дня, на котором была поставлена точка. Николай ещё и выставлял всё так, что он такому концу очень даже рад. Точнее не только выставлял, он же правда рад. Секундно Гоголь был готов запутаться, убеждает ли он себя в таких мыслях сам, или всерьез так считает. Но такую идею он тут-же откинул, конечно считает.       Но в противовес выступало желание согласиться. Такое инородное, непонятное, предельно лёгкое, но настолько навязчивое и настойчивое. Этого Николаю хватало, чтобы понять, что желание пойти он имел. Оставалось решить, дать Фёдору согласие или отказ. И желательно понять самому, что для дальнейшего настроения Гоголя будет правильнее.       Николай сам не замечал, как его зрачки стали чуть более широкими, а мысли суетливыми и сосредоточенными на одном. Ни о каком Ди Каприо Гоголь больше не думал. Он и не вспомнит, зачем включал телефон. Сейчас всё внимание мужчины концентрировалось на ответе собеседнику.       В конце концов, если он рад разрыву их временных взаимоотношений всвязи с обязанностями по работе, это же никак не должно влиять на то, что он желает лишь день пройтись с Достоевским в выходной по городу? Да и Николай не отрицает, что Достоевский может составить ему приятную компанию.       Он умён и интересен, и с ним будет, о чём поговорить. По внешности Фёдор тоже было приятен. Если рассматривать его признаки по отдельности, то предстаалялось всё очень скучно и обычно, особенно волосы. Но когда такие чёрные рассыпчатые пряди мешались в сочетании с хрупким высоким телом, непроницаемыми глубокими фиолетовыми глазами и острыми аристократичными чертами лица, — выходило нечто дивное.       Слушать Фёдора также было бы приятно, Николай не забывал, какое в первые дни их общения впечатление производил на него бархатный голос брюнета.       А вот в чертовых диалогах он писал со своими гадкими точками.       Решив больше не терзать себя раздумьями, Николай пустился набирать сообщение. Он даже не надеялся, что Достоевский его сейчас увидит, ибо тот должен был спать. Н. Г. : «апхааха, ну здравствуй. Не скажу, что против. Только тогда мы пойдём вечером, и не больше, чем на два часа! Таковы мои условия) Со мной всё хорошо, спасибо конечно, что беспокоишься. Только я думаю ты себе пару моментов преувеличил»       После Николай резко отключил телефон, отложив на кровать, а сам вновь уставился на потолок. Теперь, почему-то, его не покидало желание быстрее увидеть ответ. Чувство сна пропало окончательно, прекратив являться даже в зеваниях.       Он принял решение, что напишет физику ещё одну строчку, а потом уже не включит гаджет вплоть до утра.       Но Николай и не догадывался, что ему уже ответили, ибо любые уведомления на своём телефоне он отключил. Но глаза всё увидели сами. М. Ф. : «Вижу не спишь?» «Хорошо, вечером.» «Мне главное, чтобы ты знал различия в понятиях между вечером и ночью.» «Я не преувеливаю. Тебе заметно было плохо, а ты по сей час стараешься отрицать. Прекрати стараться.» «Я уже сказал, — давить не буду.»       Гоголь сначала в удивлении раскрыл глаза от понимания, что Достоевский не спал. А потом, как ему показалось, у него на душе зародилось лёгкое чувство злости. Н. Г. : «ты и сам не спишь! о чём вообще с таким видом ты думаешь?? на твоём лице буквально читается, что у тебя ебучий недосып! теперь я понимаю, ты всерьёз не спишь» «боюсь даже думать, насколько это у тебя затягивается...» М. Ф. : «В упреках ты себе лицезримо не изменяешь. Сам крайне худой и говоришь о худобе мне. Не спишь сам — не понимаешь, почему не сплю я.» Н. Г. : «я совсем другой случай! ты видишь, как выгляжу я и как веду себя? по мне, если я конечно-же не слеп, нельзя сказать, что я на готове упасть от недостатка сна. И мне самому удобнее такой режим, понимаешь?? я чувствую себя в совершенстве бодрым» М. Ф. : «Но это также остаётся вредным.» Н. Г. : « так ты не отрицаешь и продолжаешь мучать себя?» М. Ф. : «Мучать? Почему мучать? Значит и ты себя мучаешь?» Н. Г. : «боги, прекрати переводить вопросы. Молю! Мне мой режим доставляет комфорт. О тебе такого не скажешь» М. Ф. : «В этом случае не приплетай Богов. С чего сиё заключение, что мне некомфортно?» Н. Г. : «вид, Фёдор, ты выглядишь словно полумертвый» М. Ф. : «Волнуешься?»       Николай на момент залился краской и едва не подавился окружающим воздухом. Н. Г. : «может констактирую факт?» М. Ф. : «Сегодня ты говорил о преувеличении. Это оно и есть. Я всегда так выгляжу, мне не плохо.» Н. Г. : «до скольки ты обычно не спишь?» М. Ф. : «Ты так переживаешь?»       Тьфу ты. Н. Г. : «да, конечно любимая!! мы же уже так долго вместе, так много лет друг друга знаем.. как я могу не переживать, скажи мне?? ведь я знаю, как иногда губит недостаток во сне всяческих дураков, доводя их до критического состояния!! мне так жаль, что они так не хотят этого осознавать, даже не можешь представить... М. Ф. : «Да, но любимый, не все от такого страдают.» Н. Г. : «я писал тебе это не с рассчетом, что ты начнешь шутить в ответ, хоть и знатно удивлён, что ты умеешь.. Я лишь высмеял твои глупые догадки» М. Ф. : «Я не шутил.» Н. Г. : «?????» М. Ф. : «Шучу.» Н. Г. : «беру свои слова назад, не умеешь» М. Ф. : «Твоя грамотность хромает только в сообщениях?» Н. Г. : «ты меня так принизить собираешься? да о какой грамотности речь вообще, я брезгаю только точками и заглавными буквами. А вот ты, я как-раз написать тебе хотел, с этими вечными точками в конце очень нагнетаешь. Жуть» М. Ф. : «Нет, мне было интересно. Значит тебе не нравятся точки? Хорошо, важно, чтобы ты не путал личные диалоги и важные бумаги. К важным бумагам причисляй и тетради своих учеников.» Н. Г. : «вааааау! не знал» М. Ф. : «Во сколько и где встречаемся?» Н. Г. : «шесть вечера, парк? парк тот, который... от реки недалеко. У входа в этот парк. Основного входа М. Ф. : «Я тебя понял.» Н. Г. : «и? как тебе??» М. Ф. : «До встречи.» «Доброй ночи.»       Николай принял такой ответ за согласие, и слегка подождав, выключил телефон.       На самом деле так называемая шутка Фёдора его действительно испугала. Слыша такое от человека, несклонного шутить априори, и целовавшего тебя ранее — с лёгкостью можно поверить. Но хорошо, что это по-просту попытка Достоевского шутить. Пускай и неудачная.       Продолжая лежать с такими мыслями и думая о завтрашнем дне, к трём часам ночи веки Гоголя закрылись, и его сознание провалилось в грёзы.       Достоевский после завершения диалога тоже отложил свой сотовый в сторону. У него он ночью на беззвучном, и новых сообщений от абонента «Николай», если таковые будут, за эту ночь он больше не увидит.       Ранее физику хотелось записать блондина в контактах с именем «Николай Гоголь — химик», но отчего-то он передумал. Столь официально было совсем не в духе Николая. И вряд ли бы Достоевский ещё смог забыть о Гоголе и не понять, чьё конкретно имя значится в его контактах .       Достоевский откинулся на спинке стула, сидя за рабочим столом, закрывая глаза и позволяя себе пуститься в сон. Всё ради того, чтобы не выглядеть завтра, как словно полумертвый. Если Николай вновь обратит внимание на его сонный вид, то высказывания своей правды со стороны каждого могли бы отнять у них немало времени.       Перед ныне спящим на столе лежали книга, записная книжка, и покусанные карандаш с ручкой. Где-то в стороне пара стопок детских тетрадей.

***

      — Заждался? — усмехается Николай и добродушно улыбается, смотря на человека в чёрном, стоявшего под кроной дерева у входа в парк.       Гоголь внёс в своей сегодняшний образ немного изменений. Он попробовал примерить красную водолазку, а поверх вокруг шеи небрежно намотать тонкий чёрный шарф. На одежде висела серебряная аккуратная цепь с маленькой подвеской в виде белого кролика, вылепленного из полимерной глины на заказ. Злосчастная шляпа с чёрной лентой, серое пальто и излюбленные черно-белые брюки в полоску оставались на Николае.       — Ты опаздал на четыре минуты, — сухо произнёс Достоевский и хмыкнул, кратко улыбнувшись на одну сторону и внимательно переводя глубокий взгляд на Гоголя, начав подходить к нему ближе.       Фёдор показался полностью в чёрном, не считая белой тёплой ушанки на голове. А длинная кофта, лёгкая короткая куртка, блеклые джинсы, — всё чёрное. Исключением ещё шли высокие сапоги со шнуровкой, они темно-коричневые.        Николай присвистнул и тут же выкинул свой комментарий:       — Ваа-ау, я то думал вне школы тебя с ней теперь точно не увижу! Там ты её почти никогда не снимал! — посмеивался он меж словами. — Или совсем не снимал... — После паузы более тихо и вдумчиво добавил Гоголь.       — Если судить по твоим словам, то я могу делать вывод, что речь о моей шапке? — безучастно и тихо предположил Достоевский.       — Наверное о кофте. Или куртке. Ты же всегда не снимаешь в школу именно куртку!       — Ты не уточнил точного слова. Вероятность, что тебе надумалось говорить о чем-то другом, а не ушанке, — существовала. Изволь тогда выражаться точнее. — С умным видом произносил Фёдор, пока они с Николаем уже неспешно шли по маленькой серой дорожке внутри парка, но без желания обидить или давать здравоучения. Для Достоевского это было тем, что он просто поправлял блондина.       — Как душно, — отчеканил Николай и слегка ударил рукой по лбу. Достоевский, казалось, сего замечания и не заметил, или не считал нужным реагировать как-либо.       — Нет, ну, на самом деле такой дизайнерский ход с твоей стороны очень интересен... — Прибавлял Гоголь, так и не дождавшись слов коллеги, — только знаешь... Не жарко ли? Тёплая шапка в середину осени... Хотя, ахах-ха, заболеть ты значит боишься, но как речь заходит о сне, то о себе ты забываешь!       Фёдор перевёл взгляд на Николая и сосредоточил внимание на его шарфе, после намеренно скептически посмотрев тому в глаза:       — Ну-ну.       — Мой шарф? Да ладно тебе! Это всё ради образа. Да и он лёгкий, совсем ничего не меняет... — Гоголь уже осознал суть намечающейся претензии к себе, и рефлексивно ещё до того, как её озвучат, начал искать себе оправдания.       — Третий раз, ты и правда смешной, —с небольшой, но искренней улыбкой заключал Фёдор, — худоба, сон, тёплые элементы одежды. Каждая твоя претензия способна быть адресована в твою сторону, тебе не кажется забавным? — Та улыбка отличалась от его лукавых ухмылок и фальшивых пародий у Николая.       Николай засмеялся, но без излишек, и выдал ответ:       — Может, ты и прав, звучит неплохо. Но как-то незабавно от понимания, что ты потерял возможность воспринимать информацию от прочих людей после своей болезни. Ведь сколько я раз повторял о разных случаях... — Говорил он с явным сарказмом и открытой улыбкой.       — Мне, лично, кажется, — тон у Достоевского был серьёзным, но после окончания фразы Фёдор издал смешок. Настоящий.       — Месье, вы умеете смеяться? — Театральное удивление Николая смешалось в одно с искренним.       — Как и любой другой человек, разве нет? — Физик слегка приподнял бровь.       — Ты в этом правиле исключение, — Гоголь засмеялся, а улыбка расползлась ещё сильнее.       — Спасибо, должно быть, что не полумертвый.       — Аа! — Николай резко распахнул глаза в озарении, — это тоже! Как я мог забыть упомянуть...

***

      — Верно! А в химию я решил пойти, поняв, что это крайне интересная наука... Хотя, на самом деле, меня сильно пленило осознание того, какие разные вещества можно смешивать в пробирках, склянках, при этом одна ошибка имеет огромные последствия. Допустим, взрыв. Это же смертельно! Я думаю ты и сам понимаешь. Но от этого и интерес только прибавляется.. — С воодушевлением в голосе рассказывал Николай.       — М, ты хотел что-то взорвать?       — Нет, ты не так понял. Конечно, хотелось бы... Из интереса.. Нет, не об этом я. Химия, вообщем, наука интересная сама по себе, но её лабораторная составляющая только подогревает интерес и держит его в тонусе. Ну и в профессии, как преподаватель химии, есть своя стабильность... Как не поверни, заработок все равно нужен, и в этой клетке свободы ты все равно не найдёшь.       — Тоесть мечты становиться химиком у тебя не было?       — Как и опредленной мечты о любой иной проффесии. Меня многе могло заинтересовать. Чаще всего мой взгляд падал на более странный выбор. Тематические профессии в цирке мне всегда нравились. Но как долго протянешь в роли фокусника, доставая зайцев, кроликов, — неважно, из цилиндра? Или махать обручами перед тиграми, рисовать себе гримм и банальными способами смешить зрителей... Да эту идею с цирком я и без того давно оставил. Вот ты никогда не думал, какого работать парнем, который раздаёт кукурузу на палочках фанатам футболла, которые пришли посмотреть на грандиозную игру, ходя между рядами на огромных трибунах? Я задумывался. В выборе своей специальности мне оставалось только решить, чем бы я хотел заниматься больше, и чтобы потом мне не надоело. Ну и стоило брать в рассчет и возможности, заработок..       — Весьма неожиданно с твоей системой мышления, если я сложил о ней правильное мнение, что тебя волновало, как ты дальше бы протянул, — рассудив, заключил Достоевский.       — Умирать я желания тоже не имею. Да и в цирке этом не только с кроликами-зайцами проблемы, если говорить об этом, но и с ограничениями. Ты сам себя подписываешь рабом шатра, вместе с которым должен отправляться в другие города. Ладно, в большинстве случаев.       — Оттуда же при желании легко уйти, разве нет?       — А есть ли тогда смысл туда идти? — Ответил Гоголь вопросом на вопрос.       — Смотря какие цели ты преследуешь, — равнодушно выдал Фёдор, на вид вяло пожав плечами.       Педагоги не так давно обошли парк и дошли до речки, решая идти вдоль неё. Вода была совсем близко, по правую сторону от мужчин. Солнце заходило за горизонт, наблюдался приятный глазу закат. Небо пестрило ярким оранжевым цветом, а река блестела под яркими светлыми лучами. Были слышны лёгкий шум воды и городские звуки. Гоголь шел ближе к воде, а Достоевский в свою очередь слева, оставаясь в тени от назойливого ядерного света.       — А что сподвигло тебя стать физиком? — После небольшой паузы интересовался Николай, обернувшись на Фёдора.       — Долгое время я не имел представлений о своей будущей профессии. У меня также не было никаких мечтаний, связанных с темой работы. В десятом классе на одной из перемен моя учительница сказала мне, казалось восхищенным голосом, что я очень сильно предрасположен к физике и на одном шагу могу понять всё, что она скажет, вдобавок за всю карьеру она впервые встречает такого одаренного ученица. В тот день я решил. Учитель физики — звучит вполне приемлимо. Могу сознаться, я допускал мысли и о карьере психолога, но отказался от такой идеи. — Сдержанным голосом рассказал всё Фёдор, не делая упора на эмоции.       — И почему выбрал быть физиком, а не психологом?       — Честно? Мне не хотелось ежедневно терпеть глупых людей, приписывающих себе серьезные психологические заболевания и вытворяющих прочую ересь, — усмехнулся Достоевский и довольным взглядом окинул Николая.       — И теперь ты терпишь недалёких десятиклассников со сперматоксикозом, — Гоголь был готов засмеяться.       — О последнем ты в точности утверждать не можешь. — Не смотря на сказанное замечание, Фёдор улыбался.       — Пх, а касаемо недалёких ты даже и не споришь? — С наслаждением и широкой улыбкой спрашивал Николай.       — Я не берусь отрицать очевидного, — на конце фразы он неоднозначно усмехнулся.       Мимо учителей пролетала мелкая стайка голубей, держащая путь в обратном им направлении. Птицы были самых разных цветов: классически-серые, серые с белыми пятнами, коричневые, те же, — только с белыми вкраплениями, и с прочими сочетаниями. Махали крыльями они низко, над рекой, красивым строем прокладывая в воздухе путь. Один из голубей развернулся.       Чисто белый, впечатляющий своей красотой голубь, вылетел из своей стаи и полетел обратно, — в ту сторону, куда держали путь Гоголь и Достоевский. Представитель пернатых возвращался также, как и до этого летел сюда, низко и над водой. И ангельски красиво.       Птица рассекала небо большими крыльями с утонченно торчащими белыми перьями, коих было огромное количество. Уходящее солнце очень удачно падало на светлое тельце. Голубь будто периодически вспыхивал во время полёта райским свечением.       Фёдор не успел опомниться, как Николай с разгоревшимся огнём в глазах ринулся бежать за птицей, пока белоснежная коса послушно развивалась следом.       — Николай! — Специально повысил голос Достоевский, пытаясь докричаться до убегающего блондина. Фиолетовые глаза смотрели внимательнее и напористее, чем прежде. Но тот его уже не слышал.       Здраво оценивая ситуацию, Достоевский принял решение бежать следом. Это сейчас было наиболее лучшим решением. Он не знал, способен ли со своей физическом подготовкой угнаться за немного сумасшедшим мистером, но имел ясную уверенность в том, что он без сомнений уступает в этом плане Николаю. Вообщем и вцелом всё, что касалось физической активности, — Достоевский не развивал в себе никак. Физик очень давно не проверял себя на скорость при беге. Он и не помнит, когда в последний раз бегал.       Но как оказалось, тело Фёдора его не подводило. Он бежал по тропе практически не хуже Николая, пока короткие каблуки сапогов глухо и часто стучали по поверхности. Тёмные волосы отлетали назад, открывая лицо мужчины. Моментами Достоевский придержевал правой рукой свой головной убор, беспокоясь, что ценная ему ушанка может сорваться с головы.       Дыхание постепенно становилось тяжелее, а ноги всё меньше соглашались идти на столь быстрый и продолжительный бег. Но Фёдор продолжал бежать. Николай впереди не останавливался, преследуя птицу.       Гоголь, каказось, сейчас был до одури очарован обыкновенной пташкой. Он не ощущал усталость, не обращал внимания на прерывистые вдохи в поисках заветного кислорода, его разум захватила только одна цель. В голову ударило восхищение пред красотой и чарами этого голубя, охотно принимая которое он быстро мчался за ним.       Этот случай можно было отнести ко всем неожиданным и странным порывам химика. Желание погнаться за прекрасным созданием возникло и ожидаемо было Николаем исполнено. Для начала, Гоголя пленил прекрасный образ птицы. Единственная, белая, которая решилась полететь в своём направлении и отделиться от всех сородичей. Она выглядела так красиво и свободно. Николай гнался не столь за голубем, как за этими дивными красотой и свободой.       Достоевский начинал отставать, но бег свой не прекращал. Как никак, ему нужно было догнать блондина. Он хотел его догнать.       Гоголь остановился лишь тогда, когда вдох дался ему предельно тяжело, а вымотавшиеся ноги подкосились. Он упал на одно колено и оперся руками на тротуар, переводя дыхание и сильно горбившись. Сердце бешено стучало после сильной нагрузки.       — Это же насколько.. ты.. голубей любишь? — Хриплым голосом и с трудом выговорил вопрос подходящий к Николаю сзади человек. Достоевский. Дышал он также сбивчиво и тяжело. — И как побегал?...       Гоголь посмотрел на Фёдора, частично обернувшись на голос. Грудная клетка Николая продолжала в стремительном темпе вздыматься. Он ничего не отвечал.       — Говорить не можешь? — Вновь обращался к нему Достоевский, изучая глазами. Гоголь заметил, что лицо его на этот раз было красноватым, волосы смотрелись неаккуратно, а глубокие глаза раскрыты больше, нежели обычно. Он продолжал отдышку.       Николай ещё немного помолчал, а потом уголки его губ потянулись вверх. Немного дрогнув и выдав маленький смешок, он начал заливаться своим громким непрерывным смехом, закрывая глаза, а закончив начал несильно откашливаться. Долгая пробежка ещё отзывалась в лёгких.       — Так и ты побежал, — его голос тоже потяжелел, но в нём отзывались бодрость и восторг. Гоголь попытался встать, но тело его так ослабло, что он в один момент потерял равновесие и чудом не упал, после выпрямился и посмотрел на Достоевского. Он не успел заметить, как Фёдор был на готове подбежать к нему и подхватить, уже вытягивая руку в его сторону.       — Не оставаться же мне было одному, когда шли гуля..— Достоевский не успел окончить, как Гоголь в ярком воодушевлении его перебил.       — Я не мог ей чисто налюбоваться. Это была такая неописуемая красота! Та птица, солнце под которым она летела над речкой.. Я ощутил такой восторг, когда бежал за тем голубем! — Перепыханный Николай остановился, пытаясь словить ртом воздух. — И он был таким свободным! Он отдалился от своей стаи и упархнул от них в сторону своего пути. Свободно, легко, красиво! Мне всегда так нравились птицы. Те, что не в клетках. Белые голуби определенно ненаглядны. А свобода всегда была неописуемо красивая! — Продолжал он с помешанным блеском в глазах, — особенно я восторгался ей в детстве! Той свободы мне никогда не давали видеть, говоря о любом из её видов. Свободу выбора увлечений, свободу вне дома, свободу решений... Им так не понравилось, когда они увидели меня с гримом, что всё связанное с цирком, было выброшено. Знаешь, мне говорили, что я здесь ничего не решаю. Пока мне не исполнятся злосчастные восемнадцать — я должен делать всё то, что мне скажут. И цирком я заниматься и увлекаться не буду. А работа в цирке только превратит мою жизнь в пыль... Впрочем, зачем сейчас мне этот цирк. Часто же говорят, что людям нужно от жизни то, чего у них нет. Я прав? — На секунду Гоголь ощетинился, будто неожиданно о чем-то подумав, и продолжая затрудненно дышать, — а в этой птице сочеталась вся красота и свобода вместе! Ахаха-хах, мне не хватает воздуха от красоты и дивности всех этих птиц.. — Он и правда никак не мог перевести дыхание, но продолжал смотреть разноцветными глазами на всё с восхищением.       — Я могу поделиться, — твёрдая и решительная фраза, в которой только если сильно постараться, можно было ощутить скрытые нотки трепета и сомнения.       Гоголь даже не сумел понять, что Достоевский имел ввиду. Может суть он сумел уловить лишь именно тогда, когда Фёдор неспешно, но уверенно притягивает рукой покрасневшее, скрашенной идеей лицо к себе за косу. Он накрывает его открытые губы своими, трепетно и осторожно целуя. Фиолетовые глаза почти закрыты, но их непонятный и всегда загадочный блеск ясно виден из под чёрных ресниц. Оба тяжело дышали, оба стоят с красными от бега лицами и небрежными укладками под яркими лучами уходящего в закат солнца на оранжевом небе. Гоголь смотрит на Достоевского удивленно, с распахнутыми глазами, пока одни его мысли перебивают другие. Он не отвечает на поцелуй, но и не отталкивает. Спустя несколько секунд, возвращаясь в сознание, он отрывается от Фёдора. Без резкости, без отвращения. Смотря на Достоевского с былым обилием эмоций в глазах, он выдаёт:       — Ты сейчас красив и притягателен также, как и птица, даже не похож на прошлого себя, — мысли, идеи о свободе и красоте, восторг и восхищение, непонятная радость от одной только погони за пернатым, так и не покидали его, и более тихо он прибавляет, — так близок и так далёк. Мне... Всё так напоминает идею свободы.       — Мне думалось, ты задохнешься, — Фёдор было хотел усмехнуться, — но всё же, как я падок на соблазн.       — Мне считать это попыткой поделиться со мной кислородом, пташка? — Теперь Николай улыбался уже ему, а не красивому и свободному голубю, показывая хитрость в гетерохромных глазах.       — Считай. — Будто бы отмахнулся Достоевский.       Оба сейчас ощущали на душе легкость и утопию. Ещё немного, и начнёт совсем темнеть. А пока они стояли на фоне яркого, тёплых цветов заката, в трёх шагах от реки.       Под таким уходящим солнцем Фёдор и протянул Николаю руку, и не получив никаких сигналов отказа, несильно скрепил их пальцы. Уставшие, очарованные чем-то сумасшедшим, они медленно и молча шли в приятной тишине, держа путь к остановке, которая была нужна Гоголю.       Вода в реке тихо плескалась.