Километры на месяцы

Серёжа откровенно заебался. То ли не заебался даже, а просто перегорел. Так бывает. Иногда случается. Раньше тоже случалось. Что-то неуловимо изменилось. Серёжа трёт глаза пальцами и падает на ближайший поребрик, вытягивая ногу (разглядывает разбитую коленку и порванные на этом месте джинсы, испачканные в крови). Серёже не то чтобы больно. Так, пусто больше. Пусто, потому что родной Петербург уже не родной. И грязно здесь, оказывается, и холодно (и Серёжу на самом деле трясёт, потому что стоило надеть хотя бы куртку, но это не важно), и всё вообще такое неправильное, что впору проблеваться от того, что сыт по горло. В последние месяцы жгучая ненависть к собственным поступкам, к миру в целом, к неправильности происходящего играет с ним злую шутку. Это нормально, говорит себе Серёжа, ты просто… Вырос? Вырос, блять. Лучше не надо. Было бы неплохо, да хуёво так, что перед глазами огни Дворцовой мелькают отрывками с каким-то очень неправильным интервалом. В кармане джинс вибрирует телефон. Серёжа сначала забивает, а потом, когда после минуты молчания снова чувствует, всё равно вытягивает его пальцами и, не посмотрев на экран, отвечает. Жмёт к уху плечом, пальцами пробегаясь по глубокой ссадине. Да похуй. — Серёж, твою мать, ты где пропал? Даша звонила. — У меня всё в порядке, отвалите уже, а, — безэмоционально отзывается «пропавший», — тебе-то что? — Я волнуюсь, — говорит Дима. — Волнуюсь, потому что ты дурак малолетний. Натворишь херни опять. Серёжа смеётся. Как маньяк какой-то психованный. Это нервное. Нервное. Серёжа просто берёт и сам себе выкладывает дорожку жёлтыми кирпичиками, как в «Волшебнике Изумрудного города», да вот проблема: его дорожка больше смахивает на спуск в сам ад. На величайшую Тропу скорби. Только вот Серёжа — не ёбанный Иисус, а восхищение собственной слабостью — непозволительная роскошь. — Иди к чёрту, Дима. Просто исчезни, наконец, из моей жизни, хватит. — Сам-то понимаешь, о чём просишь? — Исчезни. Ты всё проебал, не я. Я только и попадаю под горячую руку постоянно, блять. Перестаю убиваться — ты тут как тут. Начинаю думать, что ты внезапно хоть что-то там себе решил — ты съёбываешь и нахуй меня посылаешь. Разберись в своей голове. Идиота кусок. Серёже так обидно — Серёже, если честно, очень больно, — что даже смешно. Смешно от всего этого бреда, который вокруг него происходит. Смешно и грустно, твою же мать. — Серёжа, в руки себя возьми. Вызови такси и езжай домой, я очень тебя прошу. — Иди ты к чёрту. Серёжа к херам вырубает телефон. Ничего страшного, на самом-то деле Диму, вероятно, просто жрёт чувство вины. И правильно, думает Серёжа, так и надо. Пусть. Пусть, блять, помучается, может, перестанет и себя на куски рвать, и Серёжу заодно. Трясутся, как идиоты, над чем-то, что совершенно не имеет смысла. Как дети малые, ей-богу, словно что-то внезапно поменяется от того, что они в очередной раз поссорятся. Пошло оно всё… Гори синим пламенем. У Серёжи по жизни в руках всё горит. Он сам, правда, горит только в руках у Димы — не то от злости, не то от несправедливости. Не то вообще потому, что Дима просто хуйню творит внеочередную, устраивая на ровном месте какое-то великолепное театральное представление. Да вот надо оно Серёже-то? Не надо. Надо. Да твою мать. Серёжа поднимается на ноги, пошатывается, обхватывает себя за плечи, зябко ёжась, и снова куда-то себя тащит. Уже светлеет: неудивительно, он всю ночь промотался по городу. Чёрт ногу сломит, но не разберётся, что Серёжа найти для себя пытался. Успокоения, блин. Всё проще некуда. Какая разница, что утро — это полдень, если ты только продрал глаза? Серёже вообще никакой разницы, он приоткрывает глаз, смотрит на часы и обратно зарывается в подушку. Чего вообще проснулся? Спать и спать, репетиция только вечером, нахрен это всё… Звонок мерзко разрывает тишину. Серёжа тихо стонет: вот она, причина столь раннего по его меркам подъёма. Кого там вообще принести могло, Дашку? Да вряд ли, она, скорее всего, вся в делах с самого утра, да и не приходит она так просто никогда. Серёжа жмурится, но за шкирку себя из полудрёмы вытягивает, садясь и спуская ноги на холодный пол. Пробирает. Его вообще херачит не по-детски как-то, но это роли не играет — пить надо было меньше, конечно. К утру-то протрезвел уже, а теперь словил похмелье. Замечательно. — О боге поговорить не хочу, пылесосы мне не нужны, счётчики проверять рано ещё, — Горошко приваливается лбом к двери, но в глазок не смотрит. Лениво. Глаза прикрывает только, прислушиваясь к возне в парадной. — Это я, Серёж. Вот же ёбанный в рот, конечно. Серёжа аж вскидывается. Подбирается, смотрит в глазок — и правда, Дима, собственной, мать её, персоной. В Питере. У него дома. Он даже адреса не знал, какого?.. Приходится отмереть и щёлкнуть замком. Прогнать бы его нахрен, но раз уж приехал уже, чего там. Серёжа отступает на шаг, заходи, мол, чего уж тут. — Где адрес взял? — У Ромы выпытал. Был тут недалеко, подумал, зайти надо. Поговорить. — Мы в Питере. — Ну, да. У меня не может быть дел в Питере? Серёжа даже теряется. Логично, конечно, пиздец. Дима вообще очень логичный, если честно, иногда даже чересчур. А вот у Серёжи с логикой по жизни отношения не складываются, но даже он, полусонный и побитый, всекает, что что-то здесь не то. Потому что Дима выглядит так, будто не спал. А ещё у Димы щека красная. Серёжа ёжится. Даже если… До сих пор? Это ж какой силы должна была быть пощёчина? — Что-то определённое хотел? — Может, кофе хоть предложишь? Серёжа хмыкает. Убито так, не насмешливо. Сил никаких нет, какой там кофе. Понять хочется, с хера ли Дима внезапно примчался в Петербург в половине двенадцатого, что забыл у Серёжи в квартире, что вообще происходит, и почему хоть что-то в этой жизни не может быть простым и, прости господи, не ломать так голову? Потому что она уже сломана, кажется, с концами. — Что ты забыл в Питере? — Серёжа не смотрит, не поворачивается, не ищет взглядом чужого. Просто интересуется, пока щёлкает кнопкой на чайнике и тянется за чашками к шкафчику. Серёжа не смотрит, потому что просто не может себя заставить: страшно каждый раз, как в первый, потому что кажется, что стоит один раз глянуть — и уже пропал. Навсегда. — Ищу квартиру, — говорит Дима так, будто это нечто само собой разумеющееся. Серёжа мысленно считает до пяти вкруговую и выдаёт себе с десяток-другой отрезвляющих затрещин. Что, простите? Это, блять, что ещё за шуточки? — Какую, в задницу, квартиру, Чеботарёв? — Самую обычную. С Лизаветой разводимся. Серёжа вдруг осознаёт, что никакие затрещины и дыхание под счёт тут уже не помогут. — Ты разве сам нормально поговорить не хотел? — добавляет Дима. Серёжа думает, что уже ничего не хочет. То есть, как, хочет, конечно. Голову себе обо что-нибудь разбить нахрен. Вот чтобы наверняка и сразу. Чтобы больше не мучиться, потому что он правда нихрена не понимает. — Я вообще очень многого хочу, — многозначительно отзывается он, наконец, поворачиваясь к Диме лицом. — Какого хрена? — Что именно? — Какого хрена ты и Лиза… Блять, Дима, что вообще происходит? — Поздно уже хернёй этой заниматься, Серёж. — Какой? — Да вот этой самой, — Дима руки в стороны разводит, мол, сам посмотри. — Не думаешь? Серёжа ничего не думает. У него сердце там такие сальтухи крутит, что ему впору уже пробить нахрен грудную клетку и свалить куда-нибудь подальше. Серёжа всё ещё ничего не думает, когда упирается бедром в край столешницы и едва не сползает на пол. Это просто усталость, убеждает себя Серёжа. Просто усталость. Не Дима со своими вот этими невозможными глазами. Не внезапное осознание, что он одним своим существованием разбил кому-то сердце, сломал привычную жизнь, и вообще всё испортил. Усталость. — Ты просил меня разобраться, — Дима, очевидно, смягчается, — в себе в первую очередь. Жизнь подкидывает, порой, очень странные повороты. — Это Лиза тебя так? — Ага. На нервах. Потом сели, поговорили, друг друга поняли. — Нихера себе, поняли. Серёжа бы на месте Лизаветы не понял. Он и на своём месте нихрена не понимает, куда ему. Серёжа вообще в жизни на плаву держится только за счёт удачи, кажется, потому что никогда ничего не понимает. Он потерянно на Диму смотрит — ничего нового не находит, — и в несколько шагов оказывается у окна, цепляя пальцами пачку сигарет. Дима вздыхает. В сущности понимает, что сам виноват. Когда выпытывал у ворчащего Коткова адрес — не понимал. Когда на вокзале стоял — тоже не понимал. А теперь вот, пожалуйста, понимает, да так, что сердце неприятно сжимается: у Серёжи дикие синяки под глазами, загнанный взгляд и лицо осунувшееся (чем он вообще тут питается в своём Питере, что после съёмок только больше похудеть умудрился?). Диме вот прямо сейчас — да хоть подойти и обнять бы, да страшно только. Спугнуть страшно, потому что Серёжа вполне может и нахуй послать. Дима на его месте так и сделал бы, если честно. А Серёжа каждый винтик-болтик в собственной голове чувствует. Мысли ворочаются, словно им что-то мешает (ясное дело, он в этих самых мыслях варится уже пару месяцев, едва ли успевая улавливать, что вокруг происходит), а неудачно перехваченная пальцами сигарета жжёт их кончики, и Серёжа тихо чертыхается, зажмуриваясь. Матерь божья. — Я, получается, — он взгляда от вида за окном не отрывает, да и говорит тихо совсем, впервые произнося это вслух — боится, — семью разрушил. Класс. Вот такого мне в биографии и не хватало. Это натурально дорога в огонь. А как ещё может ощущаться такая мысль? Серёжа головой трясёт так, что она, кажется, в любую следующую секунду может отвалиться, и Дима хмурится, едва сдерживая порыв. Хочется подойти, выписать малому подзатыльник и объяснить, как это всё работает на самом деле. Но объяснять, судя по Серёжиному лицу, настолько же бессмысленно, насколько смотреть на стену в надежде, что она упадёт. Вообще-то, Дима с его завидным упрямством такие вещи понимал по-своему. Если стену толкать — она упадёт. Если долго думать о падающей стене — она упадёт. Если смотреть на стену — она действительно смутится от такого пристального внимания и упадёт. Только вот сейчас, когда Дима, кажется, встретил по-настоящему своё, стена падать отказывается категорически. Потому что Серёжа, уловив в самом начале, что происходит, укрепил её всеми возможными способами. — Серёж, — Дима вздыхает, поднимаясь на ноги, — Се-рё-жа. Ты ничего не разрушил. Это моих рук дело, но так бывает. Серёжа переводит на него вопросительный взгляд. — Да? У вас всё хорошо было, пока я не появился. — Откуда тебе знать, как было? И правда. Откуда Серёже знать? Да знает он, и всё тут. Дима всегда счастливым выглядел рядом с семьёй. Дочку он и так, и сяк любит, это понятно. А вот всё остальное непонятно совсем. — Я же видел, — говорит Серёжа, — я не дурак. Дима вздыхает ещё раз. Работы тут… Дурак и есть. — Сделай кофе, сядь, выдохни, и мы поговорим. Серёжа кивает. Вообще не понимает, почему, но всё равно кивает. Точно дурак.