Километры на месяцы

Серёжа действительно делает кофе. Им бы и правда поговорить обо всём нормально, по полочкам разложить, как только Дима умеет. Да, они рискуют поссориться и сделать только больнее — все эти непонятные отношения на таком риске и построены, и Серёже от этой мысли немного не по себе. С другой стороны… Серёжа-то вообще не умеет говорить по-человечески. Зато Дима, кажется, в совершенстве выучил серёжинский. Если Горошко говорит «иди ты к чёрту» — с вероятностью в девяносто девять процентов на самом деле он имеет в виду «я запутался и заебался, а ещё мне тяжело, и ты просто идиот, если не можешь этого понять». Если он говорит «нет» — это почти всегда значит «да, только дай мне понять, что это не зря». И, может, это по-мудацки, Дима не спорит, но он просто встать и свалить не может: Серёжа со своими загонами такого натворит, что не разгребёт никогда в жизни. А Диме не сдалось таскать его по психиатрам. Или того хуже. — Послушай, — говорит Дима, — Серëг, мне тоже было двадцать три. Как ни крути, десяток лет — это определëнный опыт, и он накладывает свой отпечаток на личность. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Понимаю, что не хочешь заставлять меня страдать, ставить перед выбором и всё такое. Из лучших побуждений или потому что боишься, что выберу не тебя — не так важно. Факт остаётся фактом, тебе тяжело. Серёжа ставит перед ним чашку и уходит обратно к подоконнику. Дима не уверен, что его слушают, если честно, но деваться некуда — достучаться нужно, и нужно срочно. — Серёж. — А? — Трында. Ты кури, конечно, но навостри ушки, пока я не закончу. Потом переваривать будешь. — Ага. Серёжа, очевидно, в прострации. Дима вздыхает. Нет, он понимает, правда. Как любой человек с высоты опыта понял бы, на самом деле. Серёжа, когда-то маниакально любящий людей и доверяющий им, теперь нуждается в том, чтобы удерживать в руках всё и сразу. Всё, что у него есть, чтобы страх всё это проебать не сожрал с потрохами. Конечно. Когда это всё началось, Серёжа держался особняком. Со всеми одинаково шутил, со всеми одинаково контактировал, со всеми и всё — одинаково. А потом так вышло, что Дима наглым образом влез ему в голову. Никто ничего не спрашивал — мало ли, что там у мелкого случилось, в конце-то концов. А «мало ли» звали Дима Чеботарёв. И это «мало ли» таскало ему кофе на площадку, впихивало какую-никакую еду и позволяло выдохнуть, не мешая спокойно подумать. Смотри, говорил, смотри: спокойная гавань, тебя тут не тронет никто. И, вроде бы, всё было даже в порядке. Ага, было. У Серёжи в голове тот вечер наверняка застрянет на остаток жизни. — Глазки сломаешь, — говорит Котков, щёлкая у Серёжи прямо перед лицом пальцами. — Ты чего так на него залип? — Да просто. Я не на него вообще, я так. — Конечно-конечно. Я не дипломированный лоб с сертификатами и кучей чужих проблем за плечами, но тебя насквозь вижу, учти. Серёжа пожимает плечами и усмехается, возвращая глаза к бокалу с виски. Рому если и можно было воспринимать в качестве психолога, то только в контексте игры «кто кого перепсихотерапевтит». Серёжа-то как ребёнок, главное — интерес и смысл, а дальше, как по накатанной. Интересно ещё было, кто первый начнёт ныть о детских травмах. — Иди вон, Любу спроси, как у неё дела. Я сегодня не в настроении. Сидели в каком-то баре. Серёжа даже название не запомнил: оно либо было чертовски сложным, либо ему просто было плевать с сорокового этажа на всю эту мирскую историю. Какая разница, если Дима улыбался так, что солнце в Питере и не рискнуло бы показаться, потому что заранее чувствовало себя побеждённым? Разумеется, никакой. Серёже — так в принципе. Серёже и трезвому море по колено, а уж пьяному… Когда картинка внезапно сменилась, он обнаружил себя рядом с Димой на набережной Фонтанки. Сидел себе на холодном влажном парапете, светало едва-едва, а Дима смотрел не на небо, а на него, и Серёжа тогда отчётливо слышал скрип синхронно съезжающих крыш. Пьяный в дрова, уставший, но почему-то счастливый, он и слова не сказал, когда его затащили в такси. А в парадной уже сам целоваться лез, не особенно желая отпускать Диму, пытавшегося открыть дверь. Единственное, что у них было общего — съёмная Димина квартира, солнечный свет, коротко напомнивший, что под покровом ночи уже не спрятаться, и неловкость в двойном размере. Протрезвевший Серёжа сбежал трусливо, не брал трубки и не отвечал на сообщения ещё несколько дней. А потом приехал в Москву. Нашла коса на камень, как говорится. Когда Серёжа отворачивается от окна, он ловит такой же потерянный взгляд. Крыши-то снова едут синхронно. — Слушаешь меня? — Слушаю. И всё равно ведь волну ловят, как ни крути, одну и ту же. — Так вот. Ты, возможно, считаешь себя третьим лишним, потому что у меня семья, а ты в неё вроде как вторгаешься. Это не так. Я не просто так что-то от балды придумываю, — Дима садится удобнее, а кофе на столе так стоять и остаётся. — А моя семья — это мои проблемы, которые я решу сам, и буду очень тебе признателен, если ты в это не полезешь. Ты не уводишь никого из семьи, это я ухожу. Чувство вины не совсем уместно, мир не крутится вокруг тебя, и ты не виноват в каждой драме, которая разворачивается у тебя на глазах. Серёжа медленно кивает. — В каждой, конечно, не виноват, — благоразумно соглашается он, стряхивая пепел в банку. — Но только вот это — не каждая. — Помолчи, а, — мягко просит Дима. Ему не до этого. Не до попыток контролировать собственные выражения, но надо, и деваться тут некуда. — Просто пойми ты, наконец. Я взрослый человек, меня спасать от негативных эмоций не надо. Тем более, попытками из моей жизни полностью исчезнуть. Серёжа хочет возразить, что спасает-то он, вообще-то, себя, а не Диму, но вовремя прикусывает язык: это не правда. А тонуть в океане взаимного вранья — идея заранее провальная. Нужен план «Б». Или «В». В конце концов, сколько букв в алфавите — столько и запасных планов. Врождённое упрямство. План «Б» проваливается ещё на этапе подготовки. Его просто нет. Серёжа удручённо закусывает губу и отворачивается. Действительно переварить нужно. — Ты загоняешь меня в тупик, — говорит он. — Мы ведь… Мы не говорили с прошлой недели. Ты сказал, что это всё было стечением обстоятельств и набором глупых случайностей. Есть чувство, что они оба бьются головой о непонятное метафорическое «не знаю, не хочу, не понимаю», но только с разных сторон. Серёжа хреново разбирается в людях. Определённо. Очень. — Сказал. И не отрицает. Как это понимать-то? Серёже снова хочется налакаться водки. — И? — Что «и»? — И что это тогда значило? Что из этого правда, а? — Очевидно, — Дима вздыхает, но на ноги всё же наконец-то поднимается — первый осторожный шаг даётся ему с трудом, — что раз уж я здесь, это было ложью. Серёжа склоняет голову к плечу, а потом и вовсе сутулится, будто бы силясь спрятаться и пропасть с лица Земли в принципе. Дима тянет руку, аккуратно касаясь его спины. Серёжа не отходит и не дёргается. — Я ошибся. Так бывает. Серёжа хмыкает. Вот теперь немножко зло. Или обиженно. Его коротит последние минут пять, но от касания пробивает слишком ощутимо. И куда бежать? — У меня дела. Ты квартиру нашёл? Дима хлопает глазами, не совсем улавливая смысл вопроса. Это его так за дверь выставляют? Он мысленно даёт себе подзатыльник: конечно, а на что это ещё похоже? Конечно, Серёжа просто не может вот так вот взять и поверить, как будто ничего не было. И, конечно же, Дима не собирается давить. Вообще ни разу. — Пока в отеле номер снял. — Ладно. Может, хоть кофе выпьешь, всё-таки? Вот и поговорили. Серёжа уносится куда-то со скоростью классического электровеника, и Диме остаётся только взаправду вернуться к почти остывшему кофе. Нет у Серёжи никаких дел, это и ежу понятно (какие же эти ежи, мать их, умные животные, всё-таки), но спорить Чеботарёв не решается — шестое чувство подсказывает, что идея просто убогая и точно прогорит. С ума сойти. Когда Серёжа возвращается на кухню одетый в нормальные шмотки и с влажными волосами, Дима начинает сомневаться, что у него и вправду нет планов. Ну, мало ли, что там, с этим его детищем — он же в «Разине» большую часть своего времени проводит, может, готовят чего… Диме вдруг становится не по себе от мысли, что он ничего не знает о таких мелочах. (Не таких уж и мелочах.) Но он, конечно, только улыбается и встаёт из-за стола. — Провожу тебя до метро? — Да, давай. Ты где остановился? — В «Эвенте». На Невском. — Ага. Тогда пошли. Серёжа решает, что Земля не остановится, если он приедет доставать Дашу чуть пораньше. Она удивится, конечно, но это ничего. Просто разговор этот на сегодня определённо нужно было закончить. Серёжа, если честно, не вывез бы точно. Когда они расстаются в метро, у него в голове происходит что-то совсем хреновое. Диму хочется обнять, хочется договориться увидеться, может, вечером, после всей присущей типичным Серёжиным вечерам ебанины в виде репетиций или ещё чего, но Горошко упорно молчит. Ждёт чего-то, что ли? — Ну, — он ерошит себе волосы и водружает на голову очки. — Увидимся? — Увидимся, — соглашается Дима, щёлкая его по носу. — Теперь не тысяча километров. Да уж. Не тысяча.