Километры на месяцы

— Бонжур, лямур, все дела, — Дима едва ли успевает отойти от двери, прежде чем Серёжа ураганом проносится мимо. Остаётся только щёлкнуть замком и наблюдать, как он стягивает кроссовки, скидывает рюкзак на полку, отправляет в полёт до нижнего ящика синюю папку и вешает извечную кожанку на вешалку. Дима, вообще-то, к таким вот замашкам привык. У Серёжи бывают дни, когда всё, на что он способен, это маниакально делать всё и сразу, криво-косо клеить скотчем все огрехи и косяки, и делать вид, что у него всё отлично. Фактически, у него всё и правда отлично, но Дима знает лучше многих: Серёжу надо тормозить. Хватать за шкирку, за руку, за плечо, держать на месте, давать выдохнуть, иначе он просто выгорит и на несколько недель заляжет в кровать, не в состоянии даже до душа доползти, не то что снова рвать себя на кусочки и раздавать людям. Он вообще это любит. Себя — всем, для всех, всегда. Себе — ничего, и так сойдёт. Дима научился находить подход. — Голодный? — интересуется он, мягко цепляя Серёжу за плечо и разворачивая к себе. — Чего-то хочется, может быть? — М-м, — Горошко мнётся. Думает. Думает, но ничего не может придумать, судя по выражению лица, и Дима сворачивает лавочку, ласково улыбается и, обогнув его со стороны, подталкивает в спину в сторону ванной. Лучше осторожно закрыть тему, пока не объявилась паника. У Серёжи в простых вопросах в таком состоянии паника — лучший друг и товарищ, а Диме оно нахрен не сдалось. — Иди. А потом спать, да? Валяться, как минимум. — Ладно, — соглашается Серёжа. Улыбается даже — вроде бы, спокойнее, словно углы сглаживает собственные. Внутреннему недоверию всё ещё нужно давать успокоиться иногда. У Серёжи-то оно, кажется, патологическое. Кажется, что не кажется. Серёжа морщит нос своему отражению в зеркале и облизывается. Понимает, наконец-то, чего ему там надо: Диму. В любом виде. Обнять, прижаться, расслабиться, фильм включить какой-нибудь дурацкий — не так уж важно, если… Если. Да в принципе не так уж важно, на самом деле. Серёжа закидывает шмотки в стирку, выбирается из ванной в белье, влажной ладонью волосы приглаживая растрёпанные. На пороге спальни замирает даже на секунду — или несколько, — чтобы в свете этой импульсивно купленной и притащенной домой розовой гирлянды проследить за тем, как Дима плед с кровати снимает, складывает аккуратно на кресле, а потом оборачивается, склоняя к плечу голову. Серёжа бы, если честно, вечность на него смотрел, потому что до сих пор во всё происходящее не верит. — Ты чего завис, а? — Дима делает шаг ближе, но, очевидно, себя останавливает. Серёжа знает, почему, и просто идёт навстречу, в последний момент сцепляя ладони на чужой пояснице и утыкаясь носом куда-то в изгиб шеи. — Я соскучился. — Вот это да. У нас сегодня вечер откровений? — Дима. — Я уже тридцать с лишним лет «Дима», не прокатит. — Дим, ты говнюк. Дима улыбается, прежде чем сделать шаг к кровати, одновременно подталкивая к ней Серёжу. Тот этой улыбки, разумеется, не видит, но почти кожей чувствует, и от этого то ли недовольство в груди ёршится, то ли тепло становится, не разберёшь. — Я правда соскучился. — А я правда думаю, что у нас сегодня вечер откровений. И? — Дима! Дима смеётся. Тихо и хрипловато, позволяя звукам скатиться вниз, мягко и спокойно. Дима запросто разгоняет всех Серёжиных демонов по углам, заставляя их поджать хвосты и жалобно заскулить. Серёже это нравится (несмотря на тот факт, что Серёжа отлично понимает: все эти демоны и родились-то, в общем, из-за Димы). — Ну, не злись. — Я не злюсь. — Откушу тебе язык, если будешь злиться. — Да не злюсь я, Чеботарёв, угомони… Серёжа не успевает договорить. Вместе с тем, как ему приходится, уперевшись спиной в стену, почти полностью навалиться на неё, Дима наклоняется, цепляет пальцами волосы на Серёжином затылке, а потом целует. Слова… Они как-то перестают иметь смысл. Серёжа, на самом деле, сейчас в принципе гораздо лучше может в действия. Холодный. Дима, в смысле, холодный. Но Серёже жарко почти всегда, кровь горячая, всё такое… Когда-нибудь Дима перестанет на него так действовать. Когда-нибудь Серёжу перестанет потряхивать от мягкой хватки на затылке. Когда-нибудь, но сейчас его всё ещё потряхивает, ведь контраст ледяных чужих пальцев и собственной горячей кожи просто мозговыносящий, как минимум. Дима, тем временем, особенно не теряется. Уже цепляет зубами влажную кожу прямо под челюстью, но едва ли ощутимо: на Серёжиной испещрённой сосудами бледной коже следы остаются легко, прикоснись лишь чуть жёстче, и понеслась, родимая. — Дим. Этот отрывистый шепот вырывается у Серёжи непроизвольно и, скорее, похож на тихую мольбу, чем на протест. Дима поднимает голову, и Серёжа видит растерянность и страсть, мелькнувшие в его глазах, пытливо вглядывавшихся в его, Серёжино, вспыхнувшее лицо. — Ты хочешь, чтобы я прекратил? — этот хриплый выдох почти в губы — сколько между ними сейчас, миллиметр? — заставляет Серёжу выдохнуть тоже. Он с силой трясет головой. Нет же, нет. Тут словами не объяснишь. Улыбка, тронувшая чужие глаза, кажется какой-то неживой, и все же, прежде чем Дима опускает ресницы, Серёжа замечает, как в тёмных глубинах огромных зрачков сверкнуло удовлетворение. А Дима, едва лишь ощутимо потянув его за густую копну волос, чтобы тот вернулся в нормальное положение, проводит языком по его шее и губами касается ключиц, пальцами поглаживая напряженные мышцы на животе. Серёжа боится дышать. Димин взгляд… Да чёрт знает, взгляд и маньяка, с катушек съехавшего, и абсолютно влюблённого человека, у Серёжи сейчас просто не хватит сил разбираться. Стена холодная, Дима холодный, а у него внутри, прости господи, какой-то девятый круг ада и растекающаяся горячим потоком лава. — Блять, Дима. Дима улыбается, Серёжа видит, но его ладонь, спустившаяся вниз по бедру, отбивает всякое желание думать, чему и из-за чего этот чёрт голубоглазый лыбится; Серёжа сглатывает скопившуюся во рту слюну, вздрагивает — списывает это, конечно, только на сквозняк, — и жмурится, всё-таки, потому что чувствует себя немного чересчур. Клин-клином. Всегда работает. Если Серёжа начинает зарываться, не улавливая, где же кончаются его возможности, застопорить его простым «успокойся» не получится, Дима знает это лучше, чем знает себя самого. Он ведёт ладонью с нажимом, цепляет пальцами резинку злополучных боксеров, улыбается самым уголком рта — так улыбаются безумцы, которым внезапно дали карт-бланш на все действия. У Серёжи сердце заходится. «Сердце, ты чего заходишься? — интересуется про себя Серёжа, ни разу не планируя открывать глаза. — Всё же норма-а…» Нормально, да. Особенно, когда чужое дыхание жжёт-выжигает на коже на животе дыры. Насквозь, ага. Такие, как Дима, они всегда насквозь. Навылет. Блять. — Да блин, не кусай, — Серёжа рукой в собственные волосы зарывается, не зная, куда себя деть. — Дима-а. Дима хмыкает. И кусает снова. Сжимает зубы на тонкой коже рядом с тазовой костью, а потом резко поднимается и, цепанув Серёжу за плечо, толкает его к кровати. Два шага. Серёжа втягивает носом воздух, потому что эти два шага даются ему, если честно, тяжело. Он в ногах своих же путается, хочет Диму к себе притянуть, поцеловать, наконец, по-человечески, но Дима-то в отличие от него не теряется. Серёжа даже понять не успевает, как оказывается прижатым к кровати щекой, но постельное, кстати, огненное, конечно… Дима бежит пальцами по чужой спине, обводит совсем светлые пятнышки, трогает-гладит, прежде чем прижаться к одному из них губами — где-то в районе поясницы. В них и разбросанных по телу Серёжи родинках отыскать можно тысячу галактик и новых вселенных, но Дима обязательно займётся этим потом. — Ты там уснул, что ли? — весело интересуется Серёжа, и Дима, тихо рыкнув, вцепляется зубами в кожу на его пояснице и тянет прочь бельё. И если бы ему сказали, что Серёжа, тот самый, который всегда и везде до болезненного гордый, будет под его, именно его руками вот так дрожать, Дима бы наверняка фыркнул и не поверил. В те самые несколько раз, в самом начале, Серёжа таким раскрепощенным не был. Он позволил всем своим стенам, что по кирпичику выстраивал, рухнуть только спустя время. Приличное количество времени, на самом деле, Дима точно не посчитает, даже если постарается. — Будешь выёбываться — так тебя и брошу. — Не бросишь. — Сомневаешься? — Абсолютно не верю, — Серёжа едва справляется с тем, чтобы выговорить это, если честно, ведь мозг откровенно отказывается работать, когда Дима, мать его, дышит ему куда-то в копчик. — Хотя, ты та ещё сволочь иногда… Серёжа, если совсем по правде, иногда хочет хорошенько себе треснуть за любовь Диму доводить. За это получить можно — и ежу понятно, но не то чтобы Серёжа, в принципе, сильно против. Дыхание ощущаться перестает, и он, прикрыв глаза, пытается понять, что там Чеботарёв задумал (бессмысленное и беспощадное занятие, Серёжа никогда не угадывает.) Внезапный холод смазки на чужих пальцах Серёжа ни с чем не спутает. Он вздрагивает против собственной воли — у Димы это вызывает только короткую усмешку: он-то, честное слово, попытался согреть смазку в ладони, но это, очевидно, оказалось мероприятием, скорее, бесполезным, но ничего. — Потерпишь, — сообщает Дима, свободной рукой подталкивая Серёжу под живот и заставляя подняться. — На колени встань, самому же неудобно. Серёжа знает, что краснеет, как рак. Но неловким движением всё же приподнимается, поудобнее устраиваясь, и жмурится. Дима целует в бедро. Серёже остаётся только язык прикусить, чтобы не застонать уж слишком громко, пока чужие пальцы мягко, но уверенно растягивают его. И Дима точно что-то задумал, Серёжа в этом окончательно убеждается, когда поцелуи в двойном объёме обрушиваются на бедро, а укусы — мать их, на задницу. Серёже приходится совсем лицом в простынь уткнуться, чтобы возмущённо не захрипеть. Впрочем, действительно возмущённый возглас из горла всё равно вырывается, как Серёжа ни пытался бы: он цепляется пальцами за ткань, за собственные влажные волосы, за что-нибудь-вообще-всё-равно, потому что Диминому языку вот там точно не место. По растянутой вокруг пальцев коже — вдвойне въёбывает, Серёжа хнычет (и в ад гордость!), в спине выгибаясь как-то уж совсем неестественно. Дима за нее, кстати, даже переживает. Мягко проводит ладонью — к животу, — и пальцы в стороны разводит аккуратно. Это, мало того, что совершенно необходимый ритуал, так ещё и вот такой Серёжа заслуживает места, как минимум, в Лувре рядом с Мона Лизой. — Дим, — Серёжа хрипит откровенно, а ещё он мокрый, кажется, буквально весь — температура в комнате наверняка выше, чем на Солнце. — Дима, блять, да трахни меня уже, ну! — Гну, — просто отвечает Дима, а потом весь ворох ощущений исчезает разом. Серёжа ёрзает, выдыхает, медленно возвращаясь в реальность, и даже, вроде, собирается спросить, что это сейчас было, но ему, вообще-то, просто не дают. Дима входит плавным движением — сразу и до конца. Серёжа чувствует, как его целуют везде и сразу, его хватает разве что на тихое сорванное «боже», стоном оставшееся на кровати. — Можно просто Дима, — нет, Серёже правда хочется его треснуть. Или себя. Да похуй, если честно — он просто нетерпеливо бёдрами навстречу подаётся, вскрикивая — Диме каждый этот звук карамелью по кончикам пальцев тянется. Он вцепляется ладонью в Серёжино бедро, хватает чуть выше косточки. — Ты как? Нормально? — Заебись. Так — отлично. Серёжин голос сейчас скатывается в полустон-полухрип. Дима едва разбирает, что там всё-таки за слова, но, кивнув себе самому, просто перехватывает Серёжу поудобнее. «Отлично». Серёже становится ещё лучше, когда Дима начинает двигаться нормально, быстрее — он особенно не церемонится, кажется, но Серёже этого и надо. Ему и так через край сейчас. Слишком. Слишком жарко, слишком хорошо, слишком много, слишком, слишком, слишком… Серёжа срывается на очередной стон, когда ноги разъезжаются в стороны: с каждым Диминым движением невозможно желанная разрядка становится ближе. — Чуть-чуть, — он почти скулит, и, вообще-то, ему даже не стыдно. — Ещё чуть-чуть, пожалуйста, мхм. «Чуть-чуть», думает Серёжа, когда чувствует, как Дима одной рукой накрывает его член, а бёдрами поддаёт сильнее. Диме, на самом деле, самому уже думать тяжело, он в принципе соображает с трудом, но тело в руках такое отзывчивое, и голос Серёжин срывается слишком показательно: Чеботарёв просто продолжает двигаться, резче, быстрее (как бы не из последних сил), ровно до того момента, пока Серёжа вдруг не замирает, глуша совсем уж бешеный стон в сбившейся на кровати ткани. Тело выламывает в оргазме, и единственное, на что Диме хватает сил — это скатиться на кровать рядом с Серёжей, на автомате поглаживая его по спине. Молчание затянулось бы, не будь Серёжа Серёжей. Он, не поднимая головы, жмётся к Диме поближе. — Пиздец, — какая красочная констатация факта. — Пиздец, — едва собравшись с силами, соглашается Дима. — Успокоился? — Успокоился, — Серёжа кивает, едва найдя на это простейшее действие сил. — Дим? — А? — Я люблю тебя. Диме, вообще-то, просто становится чересчур красочно. Серёже наверняка тоже — он почти мурлычет, пока притирается поближе, ластится. И кто придумал всё это слишком человеческое? Да плевать, в принципе. Красочный мир Диме нравится больше.