Километры на месяцы

Шуршание рядом срабатывает… Не как будильник, нет. Просто ощущение, что что-то неуловимо меняется, на которое Серёжа рефлекторно тянет одеяло, зарываясь в него практически по самый нос. Так обычно прячутся от света, но в его случае это просто попытка заменить чем-нибудь человеческое тепло, потому что становится ощутимо прохладнее. Сон отступает, оттягивается, всё ещё надавливая на плечи, и Серёжа безуспешно пытается понять, что заставило его, вроде как, почти проснуться, но в итоге обречённо утыкается носом в подушку. Он просто устал. Исключительно морально. За ночь — особенно. Она вообще превращается в страшный сон: паника, невроз, дрожащие пальцы и круговорот из какого-то нечитаемого пиздеца в голове. И Дима. Дима? Под пальцами вместо тёплого тела — пустая простынь. Серёжа возится, двигается чуть, словно пытаясь найти Диму вслепую и инстинктивно восполнить. Сил на то, чтобы встать, точно не хватит. Серёжа жмурится, потом нащупывает на кровати рядом с собой телефон и приоткрывает один глаз. Рано. Не пять утра, но рано, и глаза закрываются обратно почти сами собой — и сразу Серёжа чувствует, как из пальцев мягко цепляют устройство, заменяя его ладонью. Матрас чуть прогибается под тяжестью чужого тела. — Спи, я не ухожу, — шепчет Дима, невесомо целуя куда придётся. Поцелуи такие лёгкие — мерещатся, может, вообще? Серёжа болтается где-то на границе между сном и реальностью, шатается, валится в сторону, в пропасть, жмётся ближе к чужой горячей коже, потому что так ему спокойнее. Слова «я не ухожу» накрывают будто бы пуховым одеялом, и Серёжа ничего не отвечает, потому что просто-напросто вырубается опять. Просыпаться сложно даже во второй раз. Серёжа с трудом раздирает глаза — и то только потому, что слышит какое-то шебуршение на кухне. Очевидно, что на кухне, потому что в комнате пусто. Голова болит. И невнятное ощущение тревоги наваливается почти сразу. Серёжа приподнимается на локте, соскальзывает обратно, потягивается, щурится на часы — всего-то около двенадцати. Казалось, что куда больше времени прошло. Все чувства в принципе сейчас на уровне «кажется». Когда кажется — креститься надо. Правда, сейчас надо только встать. Отодрать себя от кровати и, совсем лениво проскочив мимо зеркала, выскользнуть в коридор. В ванную бы сначала, но Серёжа забивает, потому что… Ну, Дима на него вчера уже в таком состоянии посмотрел, что ничего не страшно. Вообще-то, тяжело даже идти. Это дурацкий прикол организма, когда морально вывернуло окончательно, а теперь надо как-то собрать себя по кусочкам и существовать. Серёжа в таком состоянии находил себя всего пару раз, и сейчас это особенно мерзко. Он толкает ладонью прикрытую дверь и фокусирует взгляд на Диме, который, кажется, даже умудрился отрыть в каком-то из шкафчиков кофе. Дима и правда тут. И правда не ушёл. Может, всё ещё сон? — Доброе утро, — хрипит Серёжа, опускаясь на ближайший к себе стул. — Хотя, доброе ли — это вопрос спорный. У Димы от этого тона что-то очередной раз в груди ломается. Это ещё вчера началось. Он в несколько медленных, осторожных шагов оказывается рядом, тянет руку, словно переживая, что Серёжа отшатнётся, но Серёжа наоборот подставляется, позволяя чужим пальцам запутаться в своих волосах. Вот это наверняка то самое ощущение. Диме кажется, что у него с плеч свалился камень. Хотя, какой там камень? Полноценный Эверест в натуральную величину. Он гладит совсем мягко, едва-едва ощутимо, а Серёжа навстречу подаётся, словно это последняя возможность вообще хоть что-то почувствовать — Диме больно улавливать это настроение. Дима вообще слишком остро чувствует чужую внутреннюю боль. За маской всю эту невыразимую тяжесть скрыть можно, но у Диминой сенсорной системы, видимо, какие-то свои договоренности с Серёжиными реакциями на что бы то ни было. Ни с кем больше это так не работает, и Чеботарёв, скрепя сердце, признался бы, что не хочет, чтобы это в принципе работало хоть как-нибудь — так хочется себе хорошенько по лицу прописать, словами не передашь. — Прости меня, — говорит Дима. — Прости, что втянул тебя в это. Прости, что сделал больно. Не думал, что это так сильно заденет. Не думал, что Серёжа действительно успел так влюбиться. Дима, блять, вообще ни о чём не думал, а теперь вот боится, потому что если Серёжа успел себе всякого понапридумывать за всё это время — будет очень пиздецово. А Серёжа ведь точно успел. Серёже много времени не надо, зато если вдруг чего в голову себе вобьёт — хер достанешь. Не то чтобы Дима не справится, ясное дело, у него выбора особенно нет теперь, но это не значит, что им обоим будет очень легко. А Серёжа, почему-то, вообще затихает, не дышит даже как будто. Дима опускает глаза, оглядывая рыжеватую макушку — когда успел только положение поменять и лицом куда-то в бок уткнуться? Нужно ещё несколько долгих секунд, чтобы понять, что единственный звук, который кажется слишком громким в общей тишине — это всхлип. Дима вскидывается. Убирает руку, аккуратно берёт Серёжу за плечи, а потом и вовсе опускается перед ним на корточки. Да ёб твою мать. — Серёж. Конечно, ноль внимания. У Серёжи там целая молчаливая истерика — катастрофа масштаба Хиросимы и Нагасаки. Хотя, кажется, даже там было не так страшно. Потому что Диме и правда страшно. — Серёж. Посмотри на меня, а? Пожалуйста. Никаких «не плачь». Никаких резких движений. Всё вокруг, кажется, просто гаснет в сравнении с тем, каким маленьким кажется внезапно Серёжа. Ничего. Всё проходит. — Всё проходит, — Дима так и говорит, пальцами мягко сжимая чужое колено. — Я буду рядом, слово даю. Серёжа, на самом деле, не истерит. Серёжа просто плачет, мечтая только избавиться хотя бы от части эмоций, потому что за последнее время его обычное «всё в порядке» официально стало значить «я балансирую между желанием утопиться и пониманием, что всех подведу». Потому что не всё в порядке. Ничего не в порядке, но Дима, кажется, в этот раз действительно тут. И никуда не собирается. Метафорические «все» остаются словно в другой жизни, к которой разбитый и ревущий в три ручья Серёжа не имеет никакого отношения. В той жизни он взбалмошный, весёлый, шутит чего-то постоянно, вопросы решает и совершенно не выглядит вот таким заёбанным. В той жизни Серёжа — всё для людей, а в этой и для себя-то ничего не может. Его просто не хватает на этот огромный снежный ком из чувств. Дима вздыхает, но поднимается на ноги и просто жмёт Серёжу ближе. Просто гладит, касается, напоминает о том, что он здесь, и всё наладится. Не может не наладиться, выбора нет. Серёжа всхлипывает в последний раз и тыльной стороной ладони пытается стереть с лица слёзы, но на деле их только размазывает, и толку от этого никакого, но Дима наклоняется и куда-то в висок целует — после этого Серёже плевать на то, что у него что-то не получается. Серёжа просто, ну. Сдаётся. Сдаётся Диме в руки, будучи абсолютно не в состоянии задумываться о том, что в итоге правильно, а что — нет. Даже в самых простых чужих касаниях есть что-то такое, что Серёжу успокаивает даже в крайних случаях. Родное не родное, а есть, и это становится первым звоночком. Серёжа забивает хер на все звоночки, потому что просто хочет существовать вот так. В объятиях. — Может, ещё поспишь? — тихо предлагает Дима прямо в ухо. — Устал же. Знаю, как выматывает. Серёжа колеблется, потому что отпускать совсем не хочет. И уходить в прохладную спальню в одиночестве не хочет тоже, а Диме, оказывается, ничего, кроме этого потерянного взгляда и не нужно, чтобы понять, что заставляет Серёжу так серьёзно задуматься. — Пойти с тобой? — Ну, не будешь же ты сидеть там всё время… — Я спросил, пойти ли мне с тобой, а дальше как-нибудь сам разберусь, договорились? — Ладно. Тогда пойти со мной. — Вот и славно. Руку давай. Серёжа с ним спорить умеет только на расстоянии, вот и сдаётся слишком быстро — Дима такой… Дима, что продолжать отнекиваться просто бессмысленно. И Горошко цепляется пальцами за чужую ладонь так крепко, словно от этого, как минимум, жизнь зависит, если не благополучие всей Вселенной. Дима читает и считывает все эти вещи так, как никто не смог бы, гладит костяшки, целует, подтягивая к себе Серёжину руку, растирает его пальцы — холодные ведь. Да и Серёжа в целом ледяной, если честно, оттого наверняка один оставаться и не хочет, мёрзнет же. Мёрзнет и физически, и морально. Диме за него всегда страшно, от этого никуда не убежать. Но сегодня страшно особенно. Жаль только, что не разберёшься, почему. Впрочем, Чеботарёв и не пытается. Просто ложится рядом, тянет Серёжу к себе вплотную, кутает в одеяло и своими собственными тёплыми руками тоже максимально согреть пытается, дать возможность просто отдохнуть. Давно пора было вот так Серёжу в охапку взять и заставить его отоспаться, но не дался бы ведь, даже пробовать не стоило. А теперь обстоятельства, честно говоря, мерзостные совершенно. Когда Серёжа просыпается — за окном непроглядная темень, а в кровати он не один. Рядом сопит Дима, видимо, просто отрубившийся от скуки, и Серёжа так сильно не хочет его тревожить, что даже не пытается выскользнуть из объятий. Просто продолжает лежать, как лежал, и, кажется, чувствует себя даже довольным ситуацией. Не так всё плохо, как днём, нормально даже, в принципе, ничего такого сверхъестественного. Дима возится рядом, поднимает с подушки голову, и Серёжа виновато закусывает губу — всё равно своими метаниями разбудил, наверное. А Дима улыбается, тянет руку, гладит по волосам и вплетается в них пальцами. Самому не верится, что Серёжа вот он, разлёгся, и его можно трогать, и это даже, вроде как, в порядке вещей для них обоих сейчас, а совершенно насмерть затёкшая рука — это просто минимальное последствие. И даже оно не играет никакой роли, когда Серёжа вдруг едва заметно улыбается и притирается вплотную, тыкаясь носом Диме в щёку. Вау. То есть, нет, и правда вау. Дима чуть поворачивает голову и целует, куда дотягивается. Серёжа, очевидно, ещё не до конца проснулся, но этот момент хочется растянуть до последнего, а потом просто лежать, наблюдая, как рассыпаются по подушке ещё отдающие рыжим волосы, и, может, после, ворча, сходить сделать чай и материться по пути обратно к кровати, но это чуть попозже. Потому что Серёжа ластится, словно бродячий кот, соскучившийся по ласке, и Дима ему просто всего себя готов отдать, если понадобится. Он не знает, сколько на самом деле может продлиться этот потрясающий момент вселенского спокойствия, но хочет пережить его — и желательно не один раз в жизни. — Как ты, лисёныш? Выспался? — Пока не понимаю. Но мне легче. Вроде. Опять это Серёжино «вроде» излюбленное, Дима не знает, что ему думать. Но хитрый лис и правда выглядит лучше, чем семь или восемь часов назад, да и ведёт себя, кажется, гораздо спокойнее. Кажется, что не кажется. Дима тянет его ещё ближе, и Серёжа не противится. Руку только поперек живота чужого перекидывает и жмурится, прижимаясь губами к углу челюсти. Всё, что выходит дальше, отдельные поцелуи напоминает мало; скорее, один затянувшийся: челюсть, щека, скула, снова скула, уголок губ и, наконец, контрольный и какой-то испуганный — прямо в губы. Непривычно так разнеживаться. Напряжение, недоверие гудит сиреной в никогда не расслабляющихся мозгах. А Дима вот он, лежит, ему можно пятернёй зарыться в волосы, прочёсывая, можно обнять и поцеловать ещё раз — уже дольше и увереннее, — и это ощущение постепенно уляжется, отступится, станет немного легче, словно отпустило. Серёжа как будто по дефолту знает, что делать. Как будто уже пытался, хотя, на самом деле, это первый раз, когда он, почему-то, готов одним глазом взглянуть на собственный страх всё проебать и попытаться с ним как-то совладать. У Димы под сердцем селится это ощущение: наконец-то Серёжа что-то там пытается. Ещё бы пытался не молча, но это… Это ладно, это потом, потихоньку. Главное, что смысл пробовать тоже всё ещё и правда есть. Опыта у Серёжи нет. Понимания нет, что в жизни иногда и не такие вещи случаются. Вот этого нет, а смысл — смысл есть. — Пообещай мне, — просит Дима, серьёзным вдруг становясь, — пообещай, что прекратишь делать больно хотя бы себе самому. Я рядом. Говори со мной. Кричи, бесись, плачь, но перестань держать всё в себе. Серёжа хмурится. Вдыхает глубже и осторожно ведёт пальцами по чужим волосам, и у него совсем нет желания упускать эту атмосферу. Голос скатывается в хриплый, но комфортный для ситуации в целом шёпот, и Серёжа едва-едва, скорее для привлечения внимания, прикусывает Димину щёку. — Я постараюсь. Спасибо, что ты терпишь. — Я не терплю. Я люблю, а это вещи разные и по сути, и по факту. — А… — Необязательно говорить мне то же самое. Потом скажешь. — Спасибо. Правда. Хитрый лис. Подстреленный, правда, жалко. И жалко, и обидно, теперь выхаживать нужно, но Дима-то согласен, конечно, потому что здесь «и в горе, и в радости» — это что-то несказанное вслух, но и без того незыблемое. Так и бывает.