Одна ночь

Раз в месяц они встречаются в аэропорту, в одно и то же время, девять вечера. И сегодня снова. Курапика снова приехал на одну ночь. Они идут молча, даже почти не переглядываясь. Молчаливо и мрачно, кидая косые взгляды в стороны. В их встречи никогда не бывает светло, словно небо специально подыгрывает им, не давая по другому вдохнуть друг друга. И сегодня снова небо тёмное, пасмурное, прямо как они. Раньше они может что-то и говорили друг другу, но в последние восемь месяцев они молчат. Молчат до самой квартиры Леорио, которую он снимал на окраине Йоркшина. Покорно зайдя внутрь, Курапика молча снимает свой чёрный пиджак, кладя на спинку дивана в маленькой гостиной. Вслед за ним Леорио. Как и всегда, ежемесячный гость проходит в спальню, глядя в пыльноватое окно сквозь потёртые и зажелтевшие занавески. Как только пол за его спиной скрипит, он оборачивается и снимает с плеч белую рубашку, медленно скидывая её на пол и так же медленно подходя к кровати. Она противно скрипит своими заржавевшими пружинами, напоминая о всех тех прошлых разах, что Курапика проводил на этой кровати вместе с Леорио. По плечам прошёлся лёгкий озноб, когда Паладинайт прикоснулся к ним кончиками пальцев, спускаясь вниз, к туго завязанному поясу, сдавливающему побледневшие за месяца бедра, на которых, кажется, синяки и не сходили никогда, но и с ними кожа была прекрасна, хоть и выглядела уже давно неживой и холодной. Ловко расстегнув железную застежку, Леорио без слов дал понять Курапике, чтобы он сам снял с себя свои штаны и то, что находилось под ними. Сам же стал проделывать то же самое со своей одеждой. Скинув все, что не нужно было для дальнейшего, они снова воспроизводят эти скрипы, от которых уши сводило к вискам. Леорио целует Курапику, попутно выискивая под подушкой бутылёк со смазкой, который находится там каждый месяц в день приезда. Найдя его, он лишает Куруту возможности чувствовать губы Леорио на своих и спешно выдавливает смазку сразу прямо на промежность, предварительно после этого сразу вставив три пальца, которые каждый раз заставляли Курапику выгибать свой позвоночник до хруста, словно прогибающаяся кошка. Ощущения не из лучших, как и ощущения от встреч, впринципе не нёсших в себе особенную эмоциональную или радостную окраску. Цвета радуги давно почернели, обратив в этот противный, но такой привычный серый цвет всё вокруг. Резкие, в какой-то степени даже грубые движения заставляли просто рыдать от того, как же всё таки их встречи противны, но словно необходимы для обоих. Такие же противные разноцветные круги плыли по потолку перед глазами Курапики, постепенно наливавшимися алым сиянием и солёными слезами. Для него Леорио всегда был воплощением нежности и.. Был. Сейчас почти в каждом движении чувствуется грубость, от которой все тело сводит, заставляя кровь в венах двигаться быстрее, и словно кипеть от болезненных и противных ощущений, от которых они оба не в силах отказаться. На секунду чувствуется лёгкость и свобода, но эта лёгкость быстро отяжеляется, когда бёдра зажимают до побеления кожи, а в промежность тычутся своим членом. Это больно, противно, отвратительно, невыносимо, но приятно. Грубо, не предупредив, Леорио толкается вперёд, заставляя Курапику выгибаться дугой и хрустеть позвонками, которые, казалось, вот-вот сломаются. Из алых глаз стали вытекать слёзы, со рта срывались громкие полустоны, полукрики, свидетельствующие не о наслаждении, а о боли, которая струями растекалась по венам, мышцам и по коже, обвалакивая все тело, словно полиэтилен, не дающий нормально вздохнуть. Ощущения, которые хочется забыть, но невозможно от них отвыкнуть, попробовав один раз, словно наркотик. Чувствуя все это, Курута ещё больше ненавидел себя, ненавидел их встречи, ненавидел Леорио. Ненавидел все, что его связывает с этим чёртовым Йоркшином. Он вскрикнул ещё громче, когда в него втолкнулись с новой силой, грубо вжимая в кровать и начиная, буквально говоря, вдалбливаться внутрь, затравляя внутри Курапики новые корни для причин ненавидеть себя. А ненавидеть от того, что ему это нравится. Что он специально раз в месяц прилетает в Йоркшин, чтобы почувствовать эту необычайность, которую смог показать ему только Леорио. Все новые и более громкие стоны вырывались в пространство между двумя телами и, замечая это, Паладинайт старался ещё быстрее, ещё жёстче, ещё, ещё и ещё. А Курапике это только нравилось. Он готов был не то что стонать, а кричать от удовольствия и ненависти на себя, перемешанные в одной чаше. Это продолжалось, пока Леорио не кончил ему прямо в анал, а сам Курапика на свой живот. С хлюпаньем ещё несколько раз втолкнувшись внутрь, Паладинайт вышел и прилёг радом, поворачиваясь к Курапике лицом и смахивая с его лба спавшие волосы, на что тот злостно зашипел, резко отворачиваясь от него и закрывая глаза с мыслями о том, что он больше никогда не заявится в этот проклятый Йоркшин, в эту мелкую квартиру, к этому мерзкому, но где-то в глубине души любимому Леорио. А на утро, проснувшись, Леорио замечает, что от Курапики не осталось ни следа, словно его здесь не было. Лишь запах, оставшийся на подушке, возобнавлял воспоминания о злобном блондине, который раз в месяц приезжает сюда на одну ночь.