западня

      позднее утро застает сережу спящим на коврике, как выброшенная из дома собака.       утро терпкое, затхлое и отдает тухлятиной: как мясо после перенесенного коронавируса. утро, впрочем, вполне себе обычно-привычное, в нем нет ничего, к чему разумовский бы не привык: и тусклый сумрак комнаты, и болезненный свет, кое-как пробивающийся сквозь шторы, и запах, и ощущение ватной, газовой головы, в которой мысли копошатся с трудом, как черви в свежем трупе.       солоно во рту: от отчаяния. сережа закуривает. сигареты сережа терпеть не может, но тут нужно было чем-то спасаться. что-то делать. как-то лечиться. обычно его лечил олег. но олега сережа лишился по собственной дурости. эти раны мог бы лечить игорь, но игоря… игоря тут не было. игоря не было на диване, возле окна или за столом. игоря не было на полу или на столе. игоря не было даже в соседней комнате, или на другом этаже. его не было на соседней улице или в другом районе. игоря не было. игорь куда-то исчез.       так было нечестно, больно и неправильно.       ь.       так противно и обидно. впервые в жизни сереже обидно за себя: игорь… почему ты выбрал москву, а не меня? неужели все эти гонки по улицам, перестрелки и вечные драки тебе нравятся больше, чем я? больше, чем все то, что могло бы быть у нас?       ехидный голос сознания подрезал: а ты сам-то как будто намного лучше? олега помнишь? трогательные ресницы, темные брови? ты его любил когда-то. а его тебе не жалко? а то, что могло быть у вас? кто бы обвинял других в разменивании не на то. или это другое, сережа? это плохо, пока это делают по отношению к тебе? а тебе, значит, можно? да кем ты себя возомнил.       боже, какой же ты жалкий. умри. умри.       ехидный голос сознания давил и убивал. — просто позвони мне, — гипнотизируя экран мобильного, бормотал сережа, чувствуя себя помешанным.       разумеется, никто не звонил, а сереже становилось только хуже.       игорь-игорь-игорь. это блевотно и ужасно: так циклиться на ком-то, влипать, как в мягкую жвачку — подошвой, и не мочь выбраться.       сука.       наверное, просто такие, как разумовский, не могут не надоесть. от них нельзя не устать. нельзя не махнуть рукой и не сказать: да бог с ним, пусть делает, что хочет. пусть хоть с башни своей прыгнет (наконец-то), пусть хоть разобьет свою никчемную рыжую черепушку об стену, пусть хоть пилит руки и грызет пальцы, в отчаянии смятенного гениального разума не добравшись до шоколадок в автоматах.       и не жалко. и не надо нам такого: глупого, рыжего, ребячливого, наивного, нервного. не нужен. не нужен.       тонкими, разбитыми в дерматиломании пальцами сережа набирает номер. гудки ползут до москвы непростительно долго.       солоно во рту: от отчаяния.       я люблю тебя — выпалить и бросить трубку.

~~~

      центр города полыхает нездорово-оранжевым, опухольным оттенком света. игорю не нравится. игорю вообще москва не нравится: слишком быстро, слишком шумно, слишком надменно и свысока. вечно не на своем месте, вечно один, вечно лишний.       еще и… ладно, об этом не надо. не надоненадоненадо.       лучше для всех: просто об этом не думай, дурак. ты свой выбор сделал. успокойся. успокойся. — ыгхм, — покашляв у него над ухом. — не подскажете, который час?       йодистый калий: неприятный свет фонарей и кислый ветер с запахом канализации. игорь хочет обратно в питер. хочет в свою маленькую старую квартирку под оранжевый сквозняк мая и целовать сережину пожарную макушку. не думать о том, что его все это чертовски заебало и что жить так, он, честно говоря, не хочет. — м, почти девять.       игоря тошнит.       разумеется, ему не говорят ни «спасибо», ни «благодарю». потому что ну это же москва.       бежать бы босиком до самого питера и не оглядываться.       ехидный голос сознания режет по незажившему: а кто тебя там ждет? думаешь, ты кому-то нужен? нахуй ты никому не нужен.       звонок прерывает самобичевания.       маленький экранчик белым светом показывает с, е, р, е, ж, а. сережа, сережа, сережа.       ехидный голос режет по незажившему: он тебе нечаянно набрал, дурак.       нажать бы на зеленую, услышать его голос, сбившийся, сонный, соловый, и спросить, как тогда, зачем ему в офисе эти дурацкие холодильники со сладостями.       язва сознания лягается и игорь выключает звук, виновато пряча старенькую нокиа в карман кожанки.