западня

      скользкое, неустойчивое небо кое-как балансировало на крышах домов, и игорь очень торопился в свою разваливающуюся однушку: успеть раньше, чем небо рухнет, раньше, чем оно обольет весь питер безвкусной сукровицей своих выстраданных испарений. зонтика у майора отродясь не было, и спасала от постоянных ливней только затюканная кожанка и… да и всё. больше ничего не спасало: чаще всего игорь мок, как дворовая псина, и приносил на себе домой два килограмма впитанной в одежду воды. выжимал это все, бросал на ледяные батареи и шмыгал носом потом до горьких соплей и осложнений в виде голоса как у юного джигурды и болящих, заложенных ушей. «заботиться о себе совсем не умеешь», — ругается прокопенко, и гром, который обычно за словом в карман не лезет, не находится, что возразить. потому что — по делу, по фактам, по правде. тут себя либо жалеть, либо отшучиваться, но чаще всего майор просто закуривал терпкий мерзкий беломор и грустно смотрел в скользкое, неустойчивое небо. — ты чего тут, как неприкаянный?       а юля всегда находит его; и находит всегда в самый неподходящий момент. ее волосы цвета свежей крови и она скалится: ядовито, ярко, ехидно, эффектно. игорю очень жаль, что он к ней совершенно ничего не чувствует; хотя хотелось бы; хотя было бы здорово. она улыбается чище сибирского снега и он очень был бы рад, если бы эти белые зубы и сладкие, гладкие, как вызревшие под солнцем персики губы производили на него то же впечатление, что они производили на диму, например. дима завороженно влипал в нее; она смотрела на игоря; а игорь смолил мерзкую сигарету и грустил непонятно о ком; непонятно о чем. было просто грустно. юля, на полторы головы ниже, смотрит внимательно и молчит. потом сочувственно поджимает подбородок и ласково хлопает по плечу: — надеюсь, все нормально?       ь. да. более, чем. на самом деле, это было правдой; у игоря была любимая работа, на которой он преуспевал, были какие-то небольшие, но деньги, были друзья, были хобби; но как будто этого не хватало, чтобы закрыть внутри какую-то липкую, клокочущую дырку, из которой в час по чайной ложке сочилась какая-то пресная желчь, агрессия и рефлексия по любому поводу.       мерзко: юле его жаль, а игорю и даже на это плевать; ему жалко себя, ее, диму, жалко вечно нервного за него прокопенко. жалко-жалко-жалко, но сделать он с этим ничего не может, ибо понятия не имеет, как эту заразу лечить. — о, да, все зашибись.       ересь полнейшая, чушь — но звучит искренне. майор — хороший, замечательный актер, и юля, даже со своим тонким профессиональным чутьем, ничего не замечает; наверное, потому, что ее профессиональное чутье забивается личными, человечными чувствами, которые пахнут чем-то кисло-сладким и едким. юля такая умная, но такая дурочка; у нее на лице все ее чувства выведены: веснушками, недосыпными кругами под глазами, выпавшей ресничкой на правой щеке, искусанной нижней губой — яркие, яркие, яркие знаки, которые нельзя было бы проигнорировать, имея сердце. у игоря сердца нет.       игорь поджимает губы и неловко бормочет о том, что хочет добраться домой раньше, чем начнется дождь. пчелкина словно спохватывается, мешается, теряется, роняет хриплые, осколочные улыбки и уходит куда-то в сторону литейного; черт знает, что ей там надо; но гром за нее не беспокоится: у юли есть баллончик, зонтик, и бумажка о том, что она журналистка.       переживать стоило бы о себе, конечно, да только не научили, не показали, а теперь игорю тридцать и он вообще не знает, что с этим делать. смириться и сдохнуть в одиночестве, видимо, потому что иначе никак. может, стоило бы пойти к психологу, или к психотерапевту, или к кому-то там еще; игорь у них бывал пару раз после проблем на задержаниях: проводили тесты на необоснованные выплески агрессии, но все было в пределах нормы. норма, норма — все в порядке, просто в холодильнике из еды только соевый соус и маленький кусок засохшего сыра, ботинки насквозь мокрые, а за отопление он опять заплатить забыл. ну, видимо, будет закалка. видимо, это игорь снова спишет на собственное распиздяйство, а не на неосознанную аутоагрессию.       разве это по-взрослому? разве это нормально?       игорю откровенно поебать.       чистый подъезд встречает выхолощенным безразличием ко всей его скромной персоне и протекающей трубой в подвале. здесь чуть теплее чем на улице под бешеным ветром: сразу бросает в озноб. сейчас бы под одеяло и пить чай с малиновым вареньем, но у игоря еще бумажки по последнему делу, взятые на дом, не разобраны, чая и варенья нет, да и одеяло не слишком спасло бы его безнадежное положение.       иронично — на дверной ручке болтается пакет из его любимой шаурмечной и записка.       ну, в общем, мне сказали, что вы это любите, а вас я дома не застал.       о в записке были неровные и порванные, будто бы выведенные трясущейся рукой. игорь хмыкнул и снял с ручки хрустящий белый пакет.       иронично и как-то сразу стало… тепло. неловко и тепло, как и тогда, когда после всей той потасовки разумовский насилу дал ему свою визитку и свою улыбку: явно нетренированную, нечастую и такую же угловатую и осколочную, как и он сам.       поломавшись пару минут, игорь все-таки выуживает карточку (которую, зачем-то, всю эту неделю носил в нагрудном кармане) и набирает номер на раздолбанном экране старенького мобильника. гудки идут муторно-долго и действуют игорю на и без того убитые нервы.       очень долго.       кляня себя, гром уже хотел положить трубку, но тут сигнал прервался и на той стороне послышался негладкий, ломкий вздох, словно тот, кто ответил на звонок, очень давно не дышал полной грудью. — о, игорь, здравствуйте. — так официально… — внезапно хриплым, без приветствия, говорит майор, — не стоит. можно на ты. — о, — снова эта его «о», неровная, недописанная, разорванное сверху колечко. — хорошо.       разве это по-взрослому? разве это нормально?       о. о. о. как будто он других гласных не знает. как будто ему не двадцать один, а семь, или семнадцать; он глупый и рыжий и пахнет шоколадными батончиками и кофе с ванилью корицей (кто вообще смешивает ваниль и корицу?). — и… я хотел сказать спасибо. за шаверму. — я хотел спасибо за то, что спасли мою жизнь. — вообще, это моя работа.       ему двадцать один и он наивный и милый, как студентики-дурачки, но его не хочется за это проклинать. игоря бесит его выканье и вечные «о, о, о», но в остальном разумовский ему даже симпатичен. потому что — он хоть и наивный, и глупый, и рыжий, но все же… было в нем что-то. что-то, заставляло теплеть ту часть игорева нутра, которая сто лет назад покрылась коркой плотного окаменелого льда.       ребенок; разиня; раздолбай; рыжий; разумовский. — ну… я все равно еще раз скажу: спасибо. мне дорога моя жизнь.       ублюдство, убожество, уродство, упаси-господи, дай сил, я в тебя не верю, но пожалуйста, верни силы говорить что-то внятное и слитное. — сергей, я…       ь. господь сил не дал — игорь дает себе мысленную затрещину и продолжает не-верить. и жалеть, что вообще открыл рот. — давайте как-нибудь кофе выпьем? — совершенно спокойно говорит разумовский и его голос сонный, разморенный офисом и, наверное, теплом, которого у него предостаточно.       о. о. о. — можно, — гром, закрой рот.       о. о. о. пиздец. — идет. тогда, давайте в субботу?