западня

— заткнись, — шипит сережа — заткнись.       а волков и не думает затыкаться. и продолжает, продолжает, продолжает: ты тряпка, разумовский; ты бесхребетный; ты ничтожество; ты такой жалкий, что хочется заплакать; ты такой травмированный, что хочется заплакать; глупая ты сука, сереж, ты такой слабый, ты такой безвольный, ты…       пощечина впивается ему в щеку липким горячим паразитом; вся правая сторона лица немеет; рот наполняется кровью; олег смотрит на него, и не понимает, что чувствовать: он добился, чего хотел, он его довел, вывел, выбесил, доистерил, но… сережа. сережа смотрит на него испуганно и зло, как загнанное в угол животное и сейчас он ему перервет горло ногтями, а потом спрячется в угол, судорожно вытирая с рук кровь и рыдая. пощечина обжигает десну и нос, пощечина срывает с горла нетерпеливый рык. олег пальцами едва задевает губу: пальцы пачкаются в карминовом, горячем и мягком, и хочется расхохотаться.       едко. сережа смотрит на собственные руки недоуменно и истерично.       черт. волков и хотел бы его разлюбить: такого плохонького, смурного, тревожно-рыжего, аляповатого, бледного и меланхолично-томно улыбающегося. какого-то нездорово красивого, вызывающего изжогу своими взглядами исподлобья и нервными срывами. волков головой понимает, что от таких надо отказываться и бежать, что такие не приносят счастья, несмотря на то, что солнцем целованные. олег хотел бы свалить, и сделал бы это давно, останься у него хоть немножко мозгов. ведь мозги любовь пожирает первыми.       а сережа улыбается, как маньяк. или влюбленный. что, в общем и целом, почти всегда одно и то же. он улыбается, наполовину съеденный, обглоданный до остовов своих рыбьих, тонких, жалких костишек, обугленный, дожженный до тла, и эта сумасшедшая, бредовая, лихорадочная улыбка решает все. к черту: разум, условности и кучу «но», которые всегда вставали между ними стеной; к черту: бесполезно спорить и что-то доказывать сереже или себе. больше не важно. больше не имеет смысла. олег сплевывает кровь на пол. светло-красная клякса шлепается об пол. — так, значит? — ага, — нервозно, трепетно.       иронично; истерично; очень прозаично и примитивно: олег делает шаг ближе и между ними не остается воздуха. — пожалуйста, — плаксиво, требовательно просит сережа.       олега не надо просить дважды: за это сережа его и любит.       целостность мира рвется, расползается на красивые шелковистые лохмотья; пульсирующая розовость, зыбкая температурность; демоническая нездоровая тяга быть телом к телу ближе, прижаться плотнее, слиться, сцепиться, сжаться вместе на атомном уровне. мир судорожно сжался и отказался разжиматься: он застыл, замер, заперся в себе, закостнел. абстрактные, тугие пятна пляшут под веками: от недостатка кислорода плавятся остатки мозгов, не прожженных рефлексией, кофеином и бессонницей. чистое, ревущее пламя по венам; слишком тесная для разбухшего, тяжело бахающего пульс сердца и горящих, растерзанных легких, грудная клетка; ребра становятся острее и режут по органам на каждом вздохе; а вздохи редкие, потому что рука олега — на горле, потому что разумовский дышит через раз и выламывается, корчится, умоляет: — если ты остановишься, я умру. и тебя убью. — ладно, — безразлично говорит олег, и кусает его за ухо. — но сначала я тебя выебу, — волков выхрипывает, выхаркивает из себя эти слова, выламывает их из собственного костного мозга. — а теперь — молчи. — ублюдство, убожество, упаси-господи; сережа мечется в его руках, как живой огонек пламени, и сжигает ему руки от запястий до локтей по самую кость. и олег это любит. и олег это терпит. и олег его не бросает. сережа молчит, но дергается нетерпеливо, выпутываясь из одежды. смешной и расторопный, он что-то цепляет внутри своими чуть кривыми зубами, тонкими пальцами и рыжими, вечно падающими на лицо, волосами; что-то цепляет и вешает на крючок, оставляя истекать сукровицей и лимфой, оставляя умирать и извиваться, изгибаться, корячиться, коробиться, биться в конвульсиях. сережа молчит. олег говорит: — умница.       если честно, олегу себя не жалко. — мой, — моё, моя, мои. хрипеть и выкашливать это из себя — сто лет не хватит, и не помогут никакие отхаркивающие таблетки из какой бы то ни было аптеки. ничего не спасет.       мой-мой-мой, до рези под коленками и тупой боли где-то в середине груди чуть слева. мой-мой-мой — сережу подхватывать под бедро, обжигая пальцы его ледяной, жесткой кожей, и скользить до впадинки меж ягодиц.       остовы трещали, крошились, как сухое печенье, но не ломались: от них оставались щепки и треснувший фундамент; но это было хоть что-то; но это было их; но это было сережи и олега, только на двоих, и всегда таким останется.       юшка соленой крови все еще пачкает губы, когда сережа лезет целоваться: мокро и хищно, жадно и жалко, доедая в олеге остатки разума этой всепоглощающей, всесжигающей, вечной.       вечно: страшное, нехорошее слово, которое очень с разумовским вяжется, которое очень ему подходит. олег его вечно, олег его навсегда — во всех смыслах, и это пиздец как ужасно, это пиздец как больно и ужасающе. волков всю жизнь от такого бежал, ну и добегался — в сережину пощечину врезался и напоролся животом на голубые, льдистые, слишком веселые глаза.       он: воспаленный оранжевый и фиброзный мед; шелк и медь, ржа и кровь; что-то едкое и что-то мягкое, что-то, что по эффекту сравнится только с водородной бомбой. сережа — смерч и смерть, сережа — разрушения и смерти. сережа хрипит сквозь затягивающийся капкан руки на его шее: «сильнее», и у олега внутри что-то снова вздергивают за мясницкие крюки: визжать и пытаться выбраться из мешка плотного, тяжелого, разбухшего сердца.       лолита набокова и то не так болезненна, и то не так хрупка и демонически сильна. у ло были русые кудри и худые детские коленки. у сережи ни кудрей, ни детских квадратных коленей, но зато у него куча дьяволов в голове, пылающие, оранжево-румяные уши и болтающаяся на одной руке недоснятая рубашка.       юность кончилась: в юности сережу можно было просто целовать, пока он не начнет кричать, а теперь было это; жажда контроля и компенсация собственной доминантности в любой сфере жизни; жажда быть ведомым и защищенным.       костьми ляжет, но в слабости не признается.       хоть бей его — не заплачет.       удовольствие — только через боль и спазмы. хриплая улыбка и олега влипает, как в болото: эти клыки, эти бедра, эта спина и плечи, на которых еще с прошлого раза виднеются побагровевшие, виноградного цвета метки от зубов. разумовский на чужих пальцах сжимается и стонет: гортанно, густо, похоже на захлебывание.       елей, ересь, еретик: все про сережу и про его гортанные стоны и содрогания. уродливо. восхитительно.       только ему можно: так.       если бы сережа не случился, олег бы, наверное, умер со скуки.