Одержимость ведьмы

Всё так… странно? Непонятно и неприятно, нереально. У Игоря нет этому объяснения. Много чего не мог его мозг домыслить и пояснить, но был он уверен в одном – Сергей ёбанное проклятье. Ведьма. Колдунья. Не человек, мать его. Рядом с ним так все остальные сразу серые и неприметные, ему только и остается, что следить, чтобы рот каждую минуту не открывался, да невидимый хвост не вилял из-за спины его. В Питере все тихие, ночью почти ни души, Сергей такой же – пожелал ему сладких снов и свалил спать на свой диван. Гром за столько лет понимать их не научился – как можно спать при такой красоте? Видно, не достаточно в нём духа этих странных и чумных питерцев. Что немного смешно, сам-то всю жизнь здесь прожил, а не пресытился ликом края родного. Игорь устало вздыхает, разминая шею, оборачивается на стуле и смотрит на парня, а тот, зараза, не спит, глаза свои вылупил и уставился, будто проклясть его хочет. Разумовский, будто услышав чужие мысли, переворачивается на живот и лыбится при этом, под нос себе смеется, сам себя веселит. Игорь на всякий случай осторожно ощупывает свое лицо, вдруг что не так? А рыжий все так же тихо хихикает себе под нос, свесив одну руку с дивана и качая ей. Вены по ней текут, переплетаются, завораживают и манят, и Грому приходится уговаривать себя отвести взгляд, чтобы ничего потом не натворить. У него внутри плотно связанный клубок ниток, непонятно что и куда идет, даже он сам не знает. А этот придурок модный понимает все, берет и тянет за одну ниточку, за другую, и ему сил даже нет сопротивляться, слишком он загадочен и красив, нельзя таким не восхищаться. У них на самом деле не то чтобы дружба с большой буквы, звонки в три часа ночи, чтобы рассказать какую-то бесполезную инфу, ведь одному стыдно ржать как лошадь, нет. У них совместный проект, как-никак мент с благими намерениями мало что может сделать сам, пока нет покровителя. Поэтому на предложение богатенького Разумовского согласился и теперь сидит, голову ломает как бы провести экскурсию для детей в полицейском участке так, чтобы и интересно и без последствий. Выходит из рук вон плохо. Даже мантра "думай, думай" не помогает. В голове так и крутятся сценарии, где пацан украденным электрошокером кого-то пизданёт, то ещё какая-нибудь фигня, там сценариев море. Вот и застрял он здесь как принцесса в башне, ждёт пока ему его принц Прокопенко не позвонит с чем-нибудь срочненьким, дабы иметь благой повод укатить от этого дракона недоделанного. Ей богу, самый настоящий дракон, вон целая комната доисторической фигни, которую миллиардер нежно называет искусством. Нет, Гром, конечно, не совсем обезьяна и чувство прекрасного у него тоже имеется, но в таком количестве статуи и картины голых мужиков? (Игорь раздраженно отмахивается от идеи, что сам бы на месте этого искусства оказаться хотел, особенно когда Разумовский своими руками лапает их за всё, что можно и нельзя. Только вот другой причины раздражения на эти и правда завораживающие произведения у него нет). Просто он влюбленный идиот, у которого проблемы с будущей бывшей (читай – работа), а Сергей тащит его на дно, будто сирена, напевая ему и о прогнившей системе, и о продажных сослуживцах, и о черни, что по городу ходит с улыбкой. И как бы руки уши не затыкали, а песня всё равно громче, она преследует бессонными ночами, пожирая разум. Вечер за вечером они проводят вместе, Гром всегда смотрит на рыжего с опаской, так и ждет, когда этот тихоня превратится в ведьму старую, отправит себе горло резать и сердце вырезать. Но Сергей молчит, только смотрит своими глазищами, да улыбку на лице показывает широкую, зубастую, будто и не он это вовсе, кто-то злее и смелее, у кого при взгляде на него, обычного полицейского, голод такой, будто он оазис посреди пустыни. И, если быть совсем честным, то это лестно? Это не первый раз, когда кто-то проявляет к нему знаки внимания. Но это… Это другое. Чувствовать горячие взгляды в свою спину, слышать льстивые комментарии об его успехах это одно, совсем другое чувствовать себя желанным. И не на пару часов, пока вы сидите за дорогущим столом друг напротив друга и хочется отвлечься. Нет, Разумовский может и тихоня с виду, но есть в этом тихом омуте черти и очень даже влиятельные. Поэтому до Грома не сразу и доходит, что постепенно эти самые демоны его ручным псом делают. Ласковыми словами успокаивают, руками шаловливыми гладят, щедрыми подарками одаривают. И не показушно так, а искренне, с заботой. То шаверму вкусную купят, когда Гром целый день ни росинки в рот не брал, то кеды подарят взамен старых, изношенных. И так мелочь за мелочью он перестаёт быть на стрёме, уже сам ищет Разумовского, чуть ли не хвостом от радости машет, когда тот его среди других выделяет. И всё это такое сложное, такое глубокое, что легче пустить пулю в лоб, чем это всё расхлёбывать. Потому что Игорь же не дурак, ну знает он всё про себя. Не пристало с такими как он возиться Сергею, ему для этого не нужны подсказки. Поток размышлений прерывает вопрос, только какой вопрос – загадка. Игорь моргает пару раз, чтобы снять с глаз пелену, и поворачивается вместе со стулом лицом к дивану, хочет откинуться на спинку, но за ней стол, да и стул его не такой крутой, как у самого Разумовского, ещё сломается под таким напором. Находит взгляд парня и застывает. Игорь взрослый мужик, он много чего повидал, а тут сидит ошалелый как олень в свете фар, думает, насколько глупо выглядит. Улыбается виновато, глаза тупит в пол и просит повторить вопрос. Ждёт от собеседника тяжелых вздохов и ахов, недовольства или упрёка. Но нет. Разумовский, зараза, улыбается ослепительно ярко, что коленки бы ходуном заходили, не сиди он уже, и хлопает рукой по дивану, мол "иди сюда, Игорюша, приляг со мной". И Гром подчиняется. Не задумывается даже, что это добром не кончится, у него уже на такие мягкие команды рыжего автоматом сопротивление любое отключается. Садится на краешек как прилежный пёс, руки на коленки и смотрит на хозяина Сергея. — Устал, да? Рыжий садится сзади него, кладёт руки ему на плечи и мягко сжимает, массирует напряжённые мышцы у основания шеи, дыханием целует макушку; пальцы на удивление сильно сжимают кожу, но Грому такое нравится. Мурашки бегут по спине, и на секунду он хочет наклониться назад, в эти птичьи когти, но не уверен в правильности этого. Миллиардер будто чувствует его колебания, сразу ослабляет хватку, напоследок только рукой по спине проводит. И вот тут у Игоря мозг коротит знатно. Потому что прикосновение это такое, такое… с о б с т в е н н и ч е с к о е , будто Разумовский свои статуи гладит. И это приятно. Хочется спросить, прояснить, чтобы хоть немного конкретики в этих танцах под луною, но спрашивать у Сергея страшно и глупо, тот либо не поймет, а если и дойдет до него, то за дверь его сразу и вышвырнут. Наверное. Поэтому Игорь застывает статуей, даже дышит через раз, чтобы момент не спугнуть. Сзади на него смотрит хищник— от этого у него чешется кожа и потеет затылок. Дыхание обжигает кожу шеи рядом с воротником. Игорь сглатывает, прекрасно осознавая, как лицо его сейчас от румянца начинает полыхать. Думает – к чёрту всё и Его новомодный телефон от Разумовского начинает истошно звенеть на кофейном столике. Чёрт, ну вот кто его за язык тянул минут двадцать назад про себя попросить у Бога звонка от начальника? Ну и молчи, сам виноват, накаркал. С кислой миной Игорь тянется к телефону. Конечно же это с работы, его бы скорее удивило, если бы не с неё. – Алло? Привет, Юр, что случилось? ... Да нет, не занят, ты же меня знаешь. Выкладывай. На другом конце провода этой отмашки только и ждут. На одном дыхании ему начинают тараторить про дело, что там у Юрки не клеится, и где он советы от Грома хочет. А Гром двух слов связать не может, потому что одна рука Разумовского змеится ему с плеча на грудь и давит, сильно так давит, чтобы тот назад откинулся. И это мало того, что смущающее положение, так и не очень вяжется с обычным образом рыжего, которого соплей перешибешь. Откуда в нем столько силы-то? Ну точно в качалку походил после очередного подкола Грома, не зря тогда пыхтел как паровоз от обиды. Юра всё болтает и болтает, а у него кожа горит в тех местах, где он соприкасается с рыжей катастрофой. И руки эти чёртовы будто клеймо, одна прямо над сердцем, лежит на груди как бетонный блок, даже дышать тяжело, а другая медленно спускается вниз, от предплечья к боку, а с бока на бедра и… Гром останавливает эти поползновения железной хваткой, хмурит брови и резко оборачивается назад, уже открывая рот для тирады. Да так и застывает. Глаза на него смотрят жёлтые, как у ситхов, он клянётся, пожирающие его всего целиком. Всё лицо Сергея сейчас какое-то дикое, отвести взгляд невозможно, слишком красиво. Так бы и пялился всю вечность, только вот Разумовский ухмыляется и одними губами шепчет «ответь», и тут до Игоря доходит, что на другом конце трубки уже какое-то время тишина. Он сглатывает, медленно разворачивается назад и выпускает из своей хватки нахальную руку. – Прости, я задумался, ушёл в себя. Э-ээ… Ну смотри, я бы на твоём месте на рожон не лез, слышал, что его хотят скоро в Москву перевести, мол там у него дядя есть, ну ты понимаешь, – Игорь весь в поту, близкий к инфаркту блеет что-то в телефон, пока рука Разумовского медленно поглаживает внутреннюю сторону бёдер. Это скорее интимно, чем возбуждающе, но от такого внимания кровь вся приливает в одно место. К чёрту всё это, думает Игорь, кладя голову на предплечье, когда сзади о его задницу трётся заметная такая выпуклость. Впопыхах он прерывает бубнёж Юры, говорит что-то о форс мажоре и вешает трубку. – Жаль, я бы посмотрел, как скоро он поймёт, чем его прекрасный майор занимается во время звонка. Игорь наклоняется, их губы сначала едва соприкасаются, а затем с растущей уверенностью он действительно прижимается. Он стонет и не может удержаться, чтобы не поддаться назад, в обжигающий жар тела. Постепенно Сергей сзади давит на него, чтобы он согнулся почти пополам, его член сильно болел между ног, все еще запертый в джинсах. – Руки на колени, – голос сзади раздражающе спокоен, когда рука вокруг бедра Игоря сгибается, притягивая их бедра ближе друг к другу. Майор впивается в нижнюю губу зубами, лишь бы не стонать как сука в жару, но тихий всхлип всё равно вырываются из его горла, когда рука между ног наконец сжимает его достоинство. Он пытается толкнуться вперед, навстречу ладони, но его удерживают на месте с удивительной лёгкостью. Чувство беспомощности и уязвимости заставляет превратиться его кости в желе, настолько это ново и захватывающе. – Ты всем своим видом просил меня прикоснуться к тебе, подставлял брюхо как послушный пёс, а теперь молчишь? Ну же, Игорь, не будь таким жестоким. – Сергей покусывает его за шею, за мочку уха и вниз по горлу. Он задыхается, когда давление ладони между его ног становится почти невыносимым, и Сергей, выглядящий восхищенным, тёмным и голодным, поглощает его стоны, когда их губы снова сливаются. Это почти слишком много и почти слишком быстро. Ещё пару десятков минут назад они были едва ли друзьями, которые просто работали вместе — а теперь Игорь качается в поисках блаженного трения. Ебливый сегодня день какой-то, ничего не скажешь. Звук молнии немного отрезвляет, возвращая в реальность. Пальцы как у пианиста, длинные, горячие тянутся вниз, под резинку трусов, чтобы выбить весь дух из Грома. Это нечестно зажимать его так, что он даже качнуться почти не может, остается только сидеть смиренно и уповать, что у рыжей этой катастрофы в голове опять что-нибудь не глюканёт и тот не умчится куда-нибудь по своим делам. Гром его тогда в лепёшку превратит. Рука неожиданно сильно сжимает его член, даже не дрочит, просто держит в тисках, а у него уже перед глазами всё плывёт. — Блядство. — выдыхает он сквозь зубы, издавая сдавленный крик. Ухмылка Сергея самая дерьмовая и родная в мире. - О боже, майор Гром, что за слова? Вы же всё-таки при исполнении, не сквернословьте. — Завались и сделай уже что-нибудь, Разумовский, хватит уже изводить меня. Парень за его спиной смеётся, прижимая влажный поцелуй к шее, прежде чем уткнуться носом в его щёку и наконец-то начать работать. Одна рука ползёт от груди к его горлу, чтобы как следует сжать чуть ниже челюсти, да так сильно, что на утро там точно будет ожерелье синяков. Игорь по идее возмутиться должен, всё-таки ему с таким клеймом ещё на работу ходить, а водолазок у него нет, да и жарко для них сейчас. Но сама мысль о том, что все будут видеть эти синяки, что они наверняка проведут параллель и поймут, кто их оставил… Ну, синяки можно и потерпеть, не впервой. Другая рука Сергея выползает из трусов, чтобы сжать его бедро, и удерживает так, что вместо того, чтобы отодвинуться, он насаживался на эрекцию позади себя. Хочется, конечно, подрочить себе, но и так неплохо на удивление. Даже какая-то изюминка, всё-таки в первый раз такой опыт. Но желание нарастает внизу его живота, он чувствует, что скоро лопнет, если не дотронется до себя, только вот как только он протягивает руку в жар между ног, стальная хватка на шее сжимается чуть сильнее, явно предупреждая о последствиях. С недовольным ворчанием приходится уступить и вернуть руку на колено, но в отместку он сильнее катит бёдрами назад и скалится, когда слышит булькающий стон в ухе. — Знаешь, я так давно хотел разложить тебя на своём столе. Так хотел довести тебя до слёз, пока ты не начнёшь умолять меня взять тебя, чтобы моё имя было единственным, на что ты будешь способен. Боже, ты был бы так восхитителен с моим членом, похороненным глубоко внутри тебя, мы это оба знаем, не так ли? — Игорь согласно стонет на все лады, лишь бы ему дали его законное освобождение, и да, да, он бы был таким хорошим, таким послушным для Разумовского, только дайте ему кончить, ему больно от того, как хорошо. Игорь не выдерживает и хнычет. Протяжно так, а затем с придыханием шепчет: «Сергей, пожалуйста». Поднимает взгляд, и сердце делает кульбит. Разумовский смотрит на него с такой ослепительной улыбкой, что дышать трудно. И глаза горят, как у ребёнка, в сладком отделе. Это не должно, но толкает Грома через край, будто сталкивает с обрыва. Перед глазами темнеет, голова откидывается вновь на плечо позади себя. Сквозь вату в ушах он слышит, как его партнёр достаёт член из штанов и делает пару ударов, прежде чем кончить. Проходит ещё пять минут, когда липкость в штанах становится неприятной, а чувство удовлетворения заменяется стыдом. Даже слов не подобрать для такой ситуации. За него всё решает Сергей. Медленно опускает его на диван, снимает ботинки и джинсы вместе с бельём, достаёт плед откуда-то и накрывает им Игоря, а затем и сам ложится рядом, обвивая его руками как осьминог. От этого у него чуть ли не бабочки в животе порхают, но он ограничивается легкой улыбкой на устах, поудобнее устраиваясь в объятьях. Вряд ли на утро ему сделают от ворот поворот, если не сделали этого сейчас. Странно, конечно, что такой хрупкий Серёжа умеет говорить такие непристойности и творить всякие непотребства, но у каждого есть свои скрытые таланты, не так ли? Может это очередные ведьминские уловки? Что-то настойчиво скребётся в голове у Грома, но он отмахивается от этого как от назойливой мухи. Он засыпает не зная, что всю ночь его караулили желтые глаза, переполненные одержимостью и темного триумфа.