Божий промысел

Петр думает, что если бы Бог, Всевышний или кто-нибудь, на чью благосклонность уповают фанатики, действительно существовал, то этого бы не произошло. Верховенский вскидывает голову, разглядывая потолок. А может Господь устал терпеть его рабов, ну, как по библии, и обрушил на людей кару небесную? Петя хихикает. Какая глупость. Он вглядывается в пустоту, туда, где видно чьи-то глаза на развалинах, припорошенных снегом. Это страшно. Страшно остаться одному, слышать выстрелы и вскрики, болезненные стоны и смех. Когда-то пышущий жизнью город превратился в сгнившие останки былого. Петербург стал мрачной тенью своего предшественника. Петя думает, что можно привыкнуть ко всему, не даром же люди приспосабливаться научились, верно? В воздухе витает приторно-тошнотворный запах гнили. Если напрячь слух, Петру кажется, что можно услышать шевеление личинок внутри тела. Они переплетаются между собой, пожирая плоть человеческую, выползают наружу. Для них чья-то смерть — это высшее наслаждение, пир, дарование Божье. Для Петра смерть — это милосердие. Он улыбается своей бешеной улыбкой, обнажая верхнюю десну, когда в ушах раздается мелодия игровых автоматов. Щелчок, и на экране высвечивается: «Вы победили», а три вишенки совпавшие в ряд заставляют ликовать как никогда ранее. Щелчок, и перед глазами предстает лицо Ставрогина Николая, искаженное в гримасе боли. Верховенский помнит, как он жалобно стонал от боли, как кричал, когда из стены выползла крыса, впиваясь своими острыми зубами в раны. Для Верховенского боль — наивысшая степень наслаждения. Петр знает, что если бы Бог был вездесущ, если бы Бог и в самом деле существовал, то ему не пришлось бы наблюдать за тем, как медленно умирает его возлюбленный. Ему бы не пришлось терпеть хлесткие удары по щекам от Николая каждый божий день, — какая ирония — и ему точно бы не пришлось лицезреть то, как медленно умирает такой любимый и родной Санкт-Петербург. И если бы Бог действительно был милосерден, как о том мечтается каждому, Петру бы не пришлось убивать Николая, смотря на то, как белый ковер, который они вместе покупали в Икее медленно окрашивается бордовой, почти черной кровью. Петр переводит свой взор на окно, завешенное тюлем. Глядеть на развалины когда-то живого города сквозь колышущиеся на ветру занавески Петру определенно нравится. А Ставрогину, чье тело гниет в соседней комнате, плевать совершенно. И это, в общем-то, замечательно.