двадцать шесть - ноль

во сне рот забивает бумагой, и исчезают реки, дороги и прочие ориентиры, нанесенные на карты, заботливо нанесенные на карты. только лишь для своих. зачем бумажные записи в век технологий, но из строк кода можно построить лишь виртуальный замок, а впрочем, и этого не построить. сухие листы забивают рот, жуй и не возмущайся инструкциям, ничего не должно достаться врагу. и неочевидность лучшее, что в нас есть. мне двадцать шесть, меня послали на смерть. то есть, никто не говорил мне прямо, но было доходчиво, зато меня не ждет бедность, пустая каша, в старости одиночество. меня больше ничего не ждет, кроме готовности следовать указаниям. и когда один из нас умирает, то нас просто меняют местами, с теми, кто лучше, вернее, чище, в чьих головах ни единой случайной мысли, я их видел вчера в обед, и теперь уже не боюсь. рот забивает свинцовая горечь - печальный вкус проваленных операций, невозможности возвращения, понимания, что никто не придет спасать. неудачников не вытаскивают из ям, присыпают землей погуще, чтоб когда прорастет трава, чтобы стало лучше. и исчезает речка, где в детстве ловили рыбу, забор покосившийся, красили раз в три года, домик в два этажа, укрытый зеленой крышей, и лес, и тропинка к нему, и еще я помню совсем немного. меня поменяли местами с теми, кто знает, что нужно делать, не перечит, не нарушает запреты, мне двадцать шесть, здесь всегда весна, прямо как в день моей смерти, очередной моей смерти. больше не придется слушать о чувстве долга, вешать чужие портреты на стены, смотреть в глаза живым мертвецам. сплевываю бумагу в траву, поникшую, пожелтевшую от химии. пойду расскажу маленькой лали, что на ее сказки больше не выменять ни свободы, ни мира во всем мире, что мы не выиграли. пойду скажу маленькой лали, что мама ее очень любила. но начинается новый день, пора просыпаться, пожалуйста, разбуди меня.