Обречен

Этот город собран из камней, Догадаться бы, что он — обо мне, Но всё как-то было не до этого. Светлая комната, всего-то четыре на шесть. Бежевые стены увешаны картинками. По потолку расплескиваются радужные капли преломленного солнечного света. С кухни тянет топлеными сливками и подсушенным в тостере хлебом. Паша ведет руками по худой обнаженной спине, вторя узорам диванной обивки, и сипло выдыхает, зарываясь носом в тугие окрашенные в светлый завитки. Анар оборачивается с блаженной улыбкой на сочных губах с ассиметричной аркой. Тянет руки, обнимая за шею. Под ореховыми глазами синева бессонной ночи, которой Паша — причина. Его прикосновения, шепоты, поцелуи, излишне жесткие засосы. Сонно моргая, Анар касается его лица, потягиваясь и выгибаясь как дикий кот. Ласкает подушечками скулы, шею под челюстью и ловко оказывается сверху, уложив на лопатки. Соль в яремной впадине прянит вкус. Под ключицей появляются темные пятнышки — острые зубы оставляют следы. Анар двигает бедрами, притираясь, возбуждая; стонет откровенно и громко, запрокинув голову. Легко принимает и вздрагивает, упираясь руками в грудь, а потом рвано двигается, получая свое удовольствие. Красный апельсин взрывается медными искрами. Изящные пальцы утопают в мякоти, течет призрачный дурман-сок, и скачет по комнате горечь. Удар сердца: один, второй, а дальше, закружившись дервишем, сознание бросается в пропасть. «Анар… Анар…» — ломкий шепот застает врасплох. Сколько уже писано-переписано про то, как единственный человек перезапускает жизнь, словно начала и не было, словно тридцати лет — не было, и первый вдох, настоящий вдох, вместе с безмолвным криком, приходится на взгляд в глаза. Удар, еще удар. Что стучит? Сердце? «Айэ-айэ-айэ», — звучит свободой горный гик. «Айэ, айэ, айэ», — пока мир сходится в родинке, притаившейся подле лопатки. Нежная кожа внутренней стороны локтя на вкус накаленная, и янтарные бусины веснушек нанизаны на нити проступающих вен. Разреженный воздух поцелуя проникает в легкие, звоном рассыпанных монет отдаваясь в конечностях. Шумит скальным водопадом клокочущая кровь, и нет выхода. Паша хватает ртом воздух, задыхаясь. Он тонет. Плывет вверх, отчаянно двигаясь, а вместо поверхности ударяется затылком о каменистое дно. Думаю и кто сказал ему, Как Персеиды сыплются во тьму, Мостовые под — ноги монетами. Телу легче, телу неважно. Морочный разум смешал все карты, перепутал линии, сломал правила. Паша вжимает Анара щекой в цветочную вязь треклятой обивки. Гладит бедра, талию, перебирает пальцами ребра. Тянет за спутанные, вьющиеся пряди. Слышит свое имя, вплетенное в рычащие стоны, а молчаливые, но жестокие чувства ломают ребра и пробивают легкие. Воздух дрожит, врут миражи, В этом рое пчел, я ль не обречен? Ныне теперь, если ты мне дверь. Я тебе стану ключом. Если бы Паша только мог собрать в ладони радугу вешнего солнца, тонкой перевязью лежащей наискось беззащитной бледной спины. Отойдя к окну, он смотрит на взбудораженный город. Удовлетворенное тело расслабленно, кровь не спеша остывает. Разум же мечется, не находя покоя. Когда дозволено обладать, но не любить — вопрос острием даги подступает к горлу — что верно делать? Воздух плывет, кто меня ждет? Я уже в пути, скор как левантин. Двое в ночи, ветер горчит. Как сердца твоего апельсин.