Обречен

Now this might be a mistake That I’m calling you this late But these dreams I have of you ain’t real enough Started bringing up the past How the things you love don’t last Even though this isn’t fair for both of us В этом городе… в этом сотканном из берегов, садов, мостов городе до остервенения одиноко. Анар следует по опустелым улицам, путается в поворотах, не может найти нужную дверь. Все смешивается, теряется, сливается в полотно Босха. Затягивает. В этом городе, в этом безумном и отчаянном городе, который больше похож по размерам на целую Вселенную, Анар чувствует себя метеоритом, режущим космос в противоположном от притягивающих его звезд-аэропортов-вокзалов направлении, пряча лицо за инстаграмными масками и понимая, что Паша дальше далекого, даже когда они на расстоянии вытянутой руки. Даже когда они… — Не кусай так сильно, мне завтра на смену, — предупреждающе впиваясь пальцами в плечо, пока зеркальные панели кабины лифта разбиваются на мелкие кусочки и складывают два прижатых друг к другу тела извращенным калейдоскопичным рисунком. Паша отпускает прихваченную резцами тонкую кожу на левой ключице, вдыхая слабый молочный инжир, красный перец и шоколад, но самого Анара оставляет в своих руках, гладя ладонью поясницу под задранной рубашкой: ласково и властно достаточно, чтобы не было даже и мысли отойти хотя бы на шаг назад. Всего-то нужно сказать все вслух, признать, что… Maybe I’m just a fool I still belong with you Anywhere you, anywhere you are — Заходи, сейчас чайник поставлю, — Анар бросает ключи в глиняную тарелку на тумбе возле двери и, стянув ботинки, уходит на кухню, сгоняя мурашки, взбудоражившие спину — на этой самой тумбе они едва не трахнулись в первый раз. А теперь все слишком сложно, чтобы смотреть на себя в зеркало: распаленного, заласканного, блестящего от пота, с темнеющей отметиной чужих губ на шее прямо под чужими пальцами. Чужими! Кровь безжалостно ударяет в висок, и начинает болеть голова. Анару даже не надо стенать и страдать, отчаянно выспрашивая у стены гостиной прямо над узорчатым диваном, почему у них с Пашей такие вывернутые не в ту сторону отношения. Почему чувство душит плетью ядовитого плюща, а сердце будто наполненное шрапнелью разлетается на куски при каждом голодном поцелуе. Почему на слившихся в цветовое пятно вечеринках до остервенения хочется вытряхнуть из себя взятый на посиделках год назад Пашей гитарный аккорд и от чего скулить посреди ночи от одиночества получается лучше, чем от краткого, злого рукоблудия, пока они в разных городах. Сука! Пашины руки снова оказываются на нем. Он обнимает Анара большой ложкой, давит, опираясь, подбородком в острое плечо и качает вправо-влево словно они на школьной дискотеке. Ну, по пиздостраданиям они как раз где-то на том уровне. — Повернись ко мне, — низкие нотки пробивают легкие насквозь. Анару кажется, что сейчас потечет изо рта струйкой кровь, но вместо этого он лишь, закрыв глаза, разворачивается и чувствует, как теплые ладони берут его лицо лодочкой, а на губах оседает неторопливый поцелуй. I didn’t notice what I lost Until all the lights were off And not knowing what you’re up to tortured me Now this might be a mistake We’re broken in so many ways But I’ll piece us back together slowly Мины взрываются, разматывают душу кусками по простыням, убивают. От всепоглощающей Пашиной нежности хочется перестать существовать. Анар смотрит в намного темнее своих глаза, целует-тянет мягкую нижнюю губу, подается навстречу. Держится за крепкую шею, разведя колени шире. Открываясь, отдаваясь, разрушаясь… Скажи! Скажи, что любишь меня! Скажи! Любишь?.. Но распахнутые в страсти рты остаются безмолвны о чувствах. Maybe I’m just a fool I still belong with you Anywhere you, anywhere you are В этом городе… в этом многомиллионном пустом городе положено уезжать после разделенной близости или хотя бы исчезать в мутном хрустале рассветных сумерек — иначе путаются карты, крапленые совместными завтраками и безнадежными завтра. Сквозь прикрытые веки Анар видит, как Паша выскальзывает из теплой постели и одевается. Глаза бы зажмурить, отвернуться, но не получается. Паша оглядывается в поисках чего-то и жмет плечами, наткнувшись на разбросанные у кресла пробники фотографий для портфолио. Берет фото и маркер, и Анар очень надеется, что пишет не что-то вроде «Давай остановимся». Паша уходит, тихо щелкнув дверью. Анар долго лежит, глядя в потолок и никак не находя в себе сил прочитать приговор, но иногда лучше умереть один раз, что триста шестьдесят пять. Он поднимается, хватает нужную фотографию и подходит к окну, чтобы не включать свет. Даже сглотнуть толком не получается, а в голове туман и кисель, и он перечитывает два слова несколько раз, прежде чем засунуть ее под чехол телефона, чтобы Пашино «Люблю тебя» впредь звучало в грудной клетке нонстопом. Now this might be a mistake That I’m calling you this late But these dreams I have of you ain’t real enough