Батор: однострочники

      Лес сгорел.       Давно.       Вырастали из земли теперь обугленные скелеты, что своими лапами пытались тянуться к также погасшему навечно солнцу или к другим соседям в надежде сцепиться, ощутить поддержку, выстоять.       Тьма потянулась вслед за основным всполохом и чёрной коры коснулись нестабильные когти. Чумной Доктор провёл по мёртвому дереву почти из нежности, с заботой и слушая, как всё вокруг вопило истошным воем — боль, опустившаяся на этот уровень сознания, резонировала с собственной и грызла, грызла, грызла.       Подобно показанным когда-то Первым кошкам скреблась где-то внутри, вынуждала покрываться кожу мурашками и зябко дёргать головой-мордой, хотя… «Забавно», — отломав сухой кусок, Чумной Доктор смял дерево, и то осыпалось в пепел. Грязный он упал на землю, полную золы и праха. Последние и оформляли тьму, скрывали промёрзлую землю и в ней Сущность искала что-то, способное задушить внутренних «кошек».       «Хотя кто их туда посадил?» — с отголосками привычной весёлой спеси парировал Чумной Доктор на поток собственных мыслей и закашлялся — чёрная дрянь, восполнявшая его, сейчас прорастала изнутри.       Во рту остался вкус крови, какой длинный язык перекатил, следом провёл по острым нечеловеческим зубам. Желудок скрутило, но больше всего грудь — приступ подступал снова.       Чумного начало колотить. Податливая тьма перестала распыляться и разрастаться по лесу, в котором блуждала Сущность. Она начала скапливать энергию, срастаться с истоком и пыталась поддержать то, что оставалось в минимальном значении. Потому вскоре в пепел опустились не птичьи чёрные когти-ноги, а человеческие, бледные с едва заметными крапинками веснушек и полные грязи.       Спустя ещё немного плечи обхватывали не когти — грязные руки с пластинами ногтей, под которыми засохла чужая кровь. «Нет, — оправил себя Чумной. — Собственная». Тьма зашелестела — обычно её «голоса» резонировали с шелестом листвы, однако теперь было пусто.       Она отхлынула, руша морду, и на смену животному облику пришло обычное бледное лицо. Рыжие блёклые волосы, в каких прорастали чёрные врановые перья, упали на плечи, где ещё сохраняла свою власть тьма. Последняя согревала изрезанное измученное тело, вот только холод, терзающий годами — брался изнутри.       От туда, где так ужасно скреблись кошки.       Хотелось кричать.       Хотелось вопить.       Хотелось скулить.       Хотелось просто рвать на себе перья, волосы, кожу, дрянь, чтобы только это всё заткнулось.       «Но как оно заткнётся?» Янтарный взгляд прошёлся по сгоревшему дотла лесу. Оно не заткнётся. Оно, взятое из глубин и создающее его внутреннее, никогда не заткнётся и не будет изведено.       Оно часть сущего. Оно есть основа.       Оно должно быть принято, как и Совесть, коль последняя давно забыта и задушена в себе.       Очередной приступ кашля скрутил Чумного, и он остановился посреди поляны. Знакомая… Когда-то здесь росла мягкая трава, а на валуне чуть дальше было приятно подставить лицо и крылья ласковому солнцу, следом услышать, как собственный облик был радушно принят обоими, сидящими внизу и наблюдающими. Его принимали, как своего, находили в нём равного и слушали, слышали… Знали. Понимали. Давали то, что нужнее всего.       Да.       Да-а-а.       Когда-то было покойно, а сейчас остались холод и тьма.       Вот те на.       Ещё и при выдохе ртом пар поднимался — совсем худо стало.       Чумной вдохнул, выдохнул и с иронией понаблюдал, как белый пар постепенно растворился. Скверна прорастала в нём десятилетия, охватывала, стоило Первому проявлять всё больше функций той роли, что он не занимал, и теперь вот… злые речи оседали в голове, холод ёрзал под кожей, и всё естество стягивало мучительное желание.       Долбило.       Долбило.       Долбило.       Постоянно. Каждый день. Каждый час. Каждое треклятое воспоминание, когда оно фиксировалось здесь, почти на уровне подсознания в виде мерцающих осколков, которые постепенно пропадали. Чумной не успевал их уничтожить, а они будто игра-а-ались, ускользая, и упивались его бессилием и жалким видом, проецируя то, что хотелось слышать больше всего на свете.       — Какая же низость, — выдохнул он, почти шипя. Пасть осклабилась, выходя за рамки. Глаза вспыхнули ярче. Поляну сотряс нервный, больной, хриплый хохот.       Он был такой силы, что вскоре затряслись плечи, холодная грудь, и Чумной пошатнулся. Сущность упала на поляну, поднимая вокруг пыль золы и праха. Полные крови и грязи руки утонули в месиве, пропахшем горелым, затем Чумной задохнулся, затих и попытался от злости — тупой огромной злости — разметать в стороны эту дрянь.       Не получилось. Она просачивалась сквозь пальцы, падала обратно, и становилось хуже — теперь пыль летала в воздухе, забивалась в ноздри, оседала на плечах, волосах, податливой нестабильной тьме.       Мерзко.       И вполне ожидаемо.       Смех иссяк, вместо него пришла истерика. Внутренняя, какая начала колотить всё сильнее и сильнее. Накатывала, требуя добиться того, что желалось больше всего на свете.       Услышать прошлые слова.       Услышать слова, сказанные наедине с собой и в мыслях при виде чужого лица.       Услышать слова, полные трепета, надежды.       Услышать их и увидеть в родных глазах напротив трепетное, нежное принятие.       Услышать их, а не злые речи, обращённые всегда.       Первый считал, что злые слова, сказанные в мыслях, выказанные криком в подушку — не наносили вреда. Вот только Чумной видел, как каждое слово, сказанное со злостью и обращённое на него и на внутреннее, рождало искры, какие поджигали спички.       Последних нескольких стало достаточно, чтобы спалить весь лес.       Губы дрогнули в истерической ухмылке. С холодеющей груди полился смех, полный боли, когда янтарный взгляд осмотрел обугленные скелеты, а память, пытаясь защитить, пыталась поставить ширму — заставить вспомнить то, как было раньше.       Вот только то, как было раньше — не будет никогда       Чумной знал это, но хотел вернуть что-то из прошлого.       Спустя время он затих и ушёл в себя. Бледные руки обняли острые коленки, тьма позади оформила крылья, какие распахнулись тихо и стали согревать. Улыбка не заживала никогда — с каждым новым оскалом тревожились шрамы, и пасть не становилась нормальной. Как и бледные щёки почти всегда полнились влагой.       Тело колотило. Хотелось тепла. Хотелось услышать речи, только к себе. Хотелось увидеть понимание, принятие. Хотелось слышать и быть услышанным.       Но пока Первый говорил слова иному — чужому и чужим. Искал одобрения в тех, кто никогда не поймёт его как он сам. Гнался как верный пёс за любой лаской, забивая внутреннее палками, как забивал себя мерзкой кофейной дрянью и бессонными ночами.       Не считался с желаниями.       Не слышал тело.       Не слышал душу.       Не … любил.       Крылья зашелестели. Озвученое в мыслях слово сложилось снаружи ветром, какой побежал сквозь мрачное пространство. Он колыхнул волосы, потревожил перья и ушёл играться с теми, что прорастали в крыльях. Смоляные, они накрыли Чумного и стали заменять желаемое внутренним тепло.       Подделка.       Пилюля.       Временная.       Дав себе ещё немного времени, Сущность вскоре собрала себя заново, возродила стены и, как и Первый, задушила в себе животное, составляющее её Суть. Слабость. А слабым быть нельзя — ведь придёт время и Чумному Доктору, похороненному внутри, придётся вновь брать на себя роль Доминанта.       Вот только… Станет ли это спасением и ключом к возрождению уничтоженного внутреннего?