Часть 1 или наличие сестры гарантирует тебе наличие больших проблем
18 апреля 2021 г., 21:18
***
Жизнь Луи Томлинсона из семьи мелкого торговца и швеи была идентична тысячам таких же жизней, которые не спеша проходят в нижних торговых улицах столицы.Не сказать, чтобы до своего двадцати одного года самого Луи, как бы то ни было, смущал этот факт: будучи по природе своей абсолютным реалистом, он понимал, что шанс ему выбился отнюдь не из худших. Они, своей немаленькой семьёй, жили достаточно не бедно, им никогда не приходилось голодать, а их дом находился не в какой-то деревушке с населением в два десятка стариков и ровно никакой возможностью для личностного роста, а в столице. Пусть их дом и не располагался в районах, покрытых золотым налетом из богатства и привилегированности. Однако, по чисто субъективному мнению самого Луи, ничего особо притягательного в месте, где булыжник с земли стоит дороже человеческой жизни, не было. Ему хватало работы, которая приносила деньги в семью; хватало возможности дарить редкие подарки младшим сестрам; хватало матери, которая каждый вечер заставляла всех своих детей собираться за «обязательным семейным ужином», аргументируя это тем, что иначе Бог подумать о их неблагодарности по отношению к нему. Парень мог с уверенностью сказать Богу, что он, Луи, умел быть благодарным и, по правде, был бы не против прожить в таком относительном спокойствии и достатке всю свою жизнь. Может, в будущем он встретит кого-то особенного, заведет свою счастливую семью и даже переедет куда-то в свой собственный дом, не боясь за близких людей, о которых, он уверен, сполна сможет позаботиться Лотти. Вряд ли был хоть один человек, которому бы Томлинсон доверял бы больше, чем своей младшей сестрёнке, которая, даже несмотря на ощутимую разницу в возрасте между ними, была в разы мудрее и самостоятельнее его самого. Он был уверен в ней больше, чем в себе, а потому, не боясь, позволил бы ей следить за хозяйством их семьи. Ещё одной причиной его теплых чувств, питаемых к большому городу, была возведённая в абсолют возможность затеряться в толпе. Луи никогда не чувствовал нежелание общаться с людьми, скорее наоборот: он любил компанию, любил взгляды в свою сторону, любил быть любимым. И все же иногда мучительно сильное желание остаться совершенно одному, быть неузнаваемым, до того лишь наступавшее ему на пятки, догоняло парня, и ничего не было ценнее в такие моменты, чем возможность уйти. Вряд ли твою пропажу заметит женщина, у которой жизнь расписана на много лет вперёд; или же старичок, который только и может, что думать о донимавшей его всю ночь спине. Так, помимо ежедневной работы в лавке покойного отца и мелкой помощи по дому, у Луи оставалось немного времени, посвященного исключительно ему самому, которое он самозабвенно отдавал рисованию. Это уже прочно закрепившаяся привычка: сбегать от мира настоящего с его хмурой реальностью в неаккуратные линии, мазки красок и мятую бумагу. Смотреть в лица людей нарисованных всегда было приятнее, ведь налет усталости, тоски и житейских проблем сглаживался мягкими улыбками, заботой и, совсем иногда, любовью. Мягкость всегда его завораживала, а потому Луи бы с удовольствием остался в мире своих рисунков, предложи ему кто такую возможность. Но, к сожалению или счастью, такой возможности не было, а потому парень делал все, что ему оставалось — вставал по утрам, работал до заката солнца, нервно поглядывая на время последние часы, и, лишь наспех выложив все с прилавка и накрепко его заперев, позволял себе сбежать вниз по крутой лестнице. При этом он перепрыгивал через пять ступенек разом и мчался туда, где за границей жилых домов можно было отпустить себя и, хотя бы в том, что выходило из-под его рук, чувствовать свободу. У него даже было свое место: небольшой склон вел к узкой речной долине с разбросанными на ней тут и там валунами. Река давным-давно почти полностью пересохла, а склон мог показаться достаточно неудобным (особенно для взрослого человека), но Луи считал это место идеальным. Там, около оставшегося смехотворного ручейка, всегда толпилась детвора, которая сначала с опаской оглядывалась на него каждый раз, когда он садился на камни неподалёку. Но вскоре дети махнули рукой, поняв, что сдавать кому-то их проделки он не собирается. Это и впрямь было совершенно не в интересах человека, который просто хотел спокойно рисовать. К его собственному изумлению, вскоре парень даже умудрился каким-то образом подружиться и привязаться к мальчишкам. Те тоже, видимо узнав о его отчаянном желании найти спокойствие, почти его не трогали, зачастую лишь здороваясь и узнавая, не принес ли он чего съедобного с собой от Джей (его мать каким-то образом знала и любила не только его улица, но и многие за ее границей). Это, конечно, могло быть просто нежелание общаться с кем-то, кто не представляет для них ничего полезного, но Луи хотелось бы верить, что эти мелкие дети учитывают его желания. Изредка они все же втягивали его в свои игры, заставляя считать до двадцати (сами они этого пока не умели, а потому он быстро превратился в их постоянного помощника в этом нелёгком деле) или выискивать с ними красивые камушки среди однородной гальки. Луи ворчал недовольно и фыркал каждый раз, когда ему предлагали присоединиться, но в глубине души понимал, что ни на что бы не променял эти мгновения, наполненные лишь радостью от глупых и бессмысленных поступков, и всегда с плохо скрываемым удовольствием потакал детям. Он полюбил этих мелких сорванцов, и мальчики, кажется, ответили ему тем же. В общем и целом, Луи Томлинсон из Стэнфилда мог с уверенностью сказать, что ничего не хотел бы менять в своей может и слегка скучной, но точно любимой и родной жизни. Поэтому, когда он слышит топот ног, приближающийся к реке по склону вниз, парень лишь слегка запрокидывает на мгновение голову, бросая взгляд в сторону шума, улыбается краем губ и возвращается к все никак не желающему вырисовываться портрету в своих руках. С самого утра Луи гложет непонятное беспокойство, не дающее ему нормально работать в лавке. Покупателей, как назло, было много, и все они отчего-то решили сегодня побыть агрессивными и раздражительными. Обычно Томлинсон, в память об отце, пытается не портить отношения ни с кем, даже если этот человек откровенно нарывается на конфликт. Одним из нерушимых правил для него всегда было относится к покупателям со всем возможным и невозможным уважением. Таким образом, обвинить его в отсутствии профессионализма (особенно если брать в расчет его взрывной характер и упрямство вне стен лавки) было нельзя. Наверное, впервые за очень долгое время Луи не чувствует ровно никакого стыда, когда выгоняет женщину, порвавшую дорогую ткань и отказавшуюся платить за нее. И почти не чувствует стыда, когда решительно отказывает старику с редкой жидкой бородкой и неприятным голосом, который решил, что всех вокруг можно дурачить лишь потому, что тебе за шестьдесят. Его крики о краже и ужасном обращении с покупателями, должно быть, слышал весь квартал. Так вышло, что день парня не задался с самого его начала, и вот сейчас он почти испортил набросок, который изначально подавал большие надежды. Желание завыть скребётся где-то внутри, когда Луи уже поднимается на ноги с нагретых солнцем камней, решая направится домой. Сегодня все выходит из рук вон плохо, а попытки только ещё больше раздражают его, превращая парня в клубок отрицательных эмоций. Однако, кто-то из ребятни, наконец сумевшей спуститься со склона, подбегает к нему, и, не успевает Луи изумиться и обеспокоиться из-за стоящих в глазах ребенка слёз, как тот порывисто обнимает парня за туловище, обвивая тонкими ручонками его живот. Не зная, куда себя деть от резко появившейся у мальчугана склонности к нежностям и столь же неожиданному беспокойству за мальчика, он может лишь успокаивающе проводить по стоявшим ёжиком волосам и ошарашенно переводить взгляд с одного ребенка на другого в толпе. Все они выглядят максимально подавлено, и каждый словно порывается что-то сказать, но потом нерешительно отступает в испуге. Наконец, Луи, когда мальчик почти перестаёт всхлипывать и прижиматься так сильно, решает, что тот в состоянии говорить. Он аккуратно отлепляет его от себя и, приседая на корточки, заглядывает ему в глаза, пытаясь вести себя максимально мягко. Мало ли кто его обидел или сделал больно. Томлинсон, конечно, не имеет особого стремления к дракам или ссорам с людьми, с которыми ему приходится жить бок о бок, но, если кто-то обидел ребенка, для него этот кто-то перестает быть человеком вовсе. Переведя сбившееся от волнения дыхание, он тихо спрашивает: — Итак, милый, что случилось? Ты можешь мне рассказать? Мальчик молчит долгие секунды, кажется, собираясь с мыслями, и Луи кажется, что он снова в шаге от того, чтобы начать всхлипывать, когда тот все же заговаривает, с непосильным старанием сдерживая дрожь в голосе. Пальцы сжимают рукава рубахи Луи настолько сильно, что ему хочется, несмотря на всю ситуацию, стряхнуть с себя руку, но парень молчит, продолжая лишь успокаивающе смотреть на ребенка. — Я…Меня…то есть, нас нашел Стэн, пока мы играли возле мясной лавки, и он выглядел таким странным и…–сердце Луи пропускает несколько ударов. Стэн, его лучший друг, не относится к тем людям, которые склонны показывать весь спектр своих эмоций. В их дуэте он — эмоциональный шут, а Стэн — рациональный делец. Его самого этот факт всегда устраивал, но сейчас даже такое простенькое выражение, как «странное поведение Стэна», может значить что-то серьезное. — И он нам сказал, что… Он сказал, что у тебя дома члены королевской гвардии и они ищут тебя… Он сказал нам срочно тебя найти… Мне так жаль, Луи. Мальчик снова поддаётся вперёд, всхлипывая и цепляясь за его шею. Кто-то из детей тоже делает несколько осторожных шагов в его сторону, но, если быть честным, Томлинсон этого уже не особо замечает. Все его мысли вертятся вокруг матери, которая сейчас, скорее всего, в окружении этих пугающих людей. Если по его душу пришли гвардейцы, то он в полной заднице, но в эти секунды единственное, о чем может думать — вероятность того, что Лотти вернулась от тёти пораньше и сейчас рядом с Джей. Порывисто пятясь назад, он аккуратно отлепляет от себя ребенка и бежит вверх по склону, так и не сказав ни слова детям, оставшимся внизу. Единственная мысль, которая с бешеной силой бьётся под его кожей, это судорожное: «Успеть бы» Его рисунок и грифы так и остались лежать на камне у реки.***
Парень бежит, фактически не чувствуя под ногами землю, и он искренне старается просто не думать. Ради себя же просто не думать. Выходит плохо, но Луи не может сказать, что не старается. Лёгкие непозволительно сильно для его молодого и вроде неплохо тренированного тела жжет, и, кажется, что хватит ещё нескольких мгновений, чтобы он смог с лёгкостью выплюнуть их вместе с сердцем и остальными органами. Но, стоит отдать должное его телу, которое, несмотря на довольно плачевное состояние, продолжает движение, не предавая своего хозяина. Парень искренне не знает, в чем провинился, что по его душу привели именно гвардию, а не обычных «охранников», как звали штатных армейских у них в городе, предпочитая не вдаваться в тонкости званий. Помимо мыслей о матери и ее больном сердце, с каждой минутой бешеного бега его все сильнее гложут мысли о возможности прожить какую-то часть своей жизни (он не знает, кому врёт — вряд ли он выйдет когда-нибудь, если его однажды отправят в тюрьму) за решеткой. Нет, исключительно ничего противозаконного Томлинсон за прошедшие двадцать один год не делал, если не считать то, что в семь лет он вместе с остальными детьми воровал из лавки тянучки со вкусом смородины, но вот донесение, пусть и ложное, имело место быть. Тут и показал себя во всей красе один из самых ощутимых минусов больших городов — все знают друг друга в кругу своего места проживания, но вот любить и знакомиться полноценно никто даже не старается. Это скорее были прогулки по полю с кучей охотничьих ловушек: зацепишь ногой капкан в одну секунду, а в другую ты уже мертв. Так, ложные донесения нельзя было считать особой редкостью. И в таком случае в глазах властей он мог сотворить что угодно. От этих мыслей маленький истерик в его голове вопит, кидаясь на стены в жесте абсолютного отчаяния и пытаясь призвать к разуму, чтобы вовремя сбежать, спрятаться, не смотреть в глаза проблеме, но то, что с ним происходит, нечто больше, чем просто собственное задержание. Оно касается его семьи в первую очередь, а потому парень просто не имеет никакого права на «а если». Все же вся эта бравада Луи не отменяет того, что он искренне страшится возможности провести неизвестное количество лет, наблюдая за обычной жизнью людей только через узкие проемы около самого потолка и считая самой большой удачей получить передачу от семьи. Он хочет быть первым человеком, который узнает о том, что какой-то парень просит руки Лотти; он хочет быть с семьёй в тот момент, когда они впервые отправят близняшек к тёте Флоренс (будучи образованной женщиной и имея много свободного времени, она зарабатывала тем, что за копейки учила крестьянских детей грамоте); он хочет быть человеком, который поможет Джей успокоить девочек в том случае, если они опять начнут шалить; хочет быть тем плечом, которого им когда-либо будет не хватать. Луи никогда раньше не чувствовал столь острого желания присутствовать в жизни своих близких, потому что оставлять их одних кажется ему непростительным предательством. Да, Лотти, на правах самой старшей после него, скорее всего, не позволит остальным опустить руки и будет храбриться так, будто бы на свете нет ничего, что может ее напугать, но ей едва пятнадцать, и она меньше всего заслуживает участи человека, самостоятельно несущего за всех ответственность. Нет, Луи совершенно точно нельзя в тюрьму, и он сделает всё, но не заставит своих близких переживать и его утрату тоже. Это знание даёт ему силы, чтобы не остановиться прямо сейчас и не сбежать. О матери Томлинсон всеми силами старается не думать, но мысленно все же секунда за секундой возвращается к ее плачущему образу в своей голове, не давая себе отвлечься. Те головорезы (с тех пор, как парень знает о их нахождении у него дома, он проникается вполне обоснованной ненавистью к ним) хорошо с ней обращаются? Сколько их? Что они ей сказали? Джей выпила свой успокаивающий отвар? Она не чувствует себя плохо? Двадцатиминутная дорога до улицы, на которой он родился и вырос, превращается для него в непрекращающуюся карусель из паники, страха и раздражения. Он успевает ровно три раза мысленно плюнуть в лицо своей судьбе, семь раз проклясть свою удачи и раз семьдесят пожелать солдатам гореть в аду. Это ужасные мысли, парень знает это, но они чуть-чуть успокаивают тот внутренний хаос, что сидит в нем прямо сейчас. К счастью или нет, но показавшаяся в конце пыльной дороги темно-красная черепица крыши его дома немного пресекает поток неприятных мыслей, заставляя замедлить шаг и начать судорожно вдыхать воздух, в попытках успокоить горящие огнем лёгкие. Вместе с лёгкими горят и его мысли, начиная с новой силой прокручивать всё то хорошее, что проходило на этих узких улочках. Запах свежего хлеба по утрам, ярко-лиловый закат над рекой, игра в камушки на заднем дворе их дома с Фиби и Дейзи (малышкам ведь только недавно исполнилось шесть, как они будут?). Он так сильно любил всё это и так сильно не хотел уходить, не сумев даже попрощаться. Один взгляд на потрескавшуюся краску на поверхности двери вызывает тошноту и дрожь в коленях. Его уверенность в том, что зайдя, он уже не будет иметь возможности уйти самостоятельно, настолько сюрреалистически огромная, что Луи буквально не знает, куда себя деть. Держа ручку двери, он на пару мгновений прикрывает глаза, прижимаясь головой к деревянной поверхности и прислушиваясь, но за дверью не раздается ни звука, что было крайне странно и шло в разрез с той картиной, которую Томлинсон уже успел раз двадцать восемь нарисовать в своей голове, столько же проиграть и пережить. Он тихо и вымученно стонет, собираясь с мыслями, и дёргает ручку на себя, заставляя дверь жалобно скрипнуть и дёрнуться навстречу с заметным усилием (в голову непрошено прокрадывается мысль, что в ближайшее время ему будет не до смазывания дверей, которую он отбрасывает с раздраженным вздохом). Дверь распахивается, обдавая его запахами полевых трав, шафрана и привычным уже запахом древесины, но, как ни странно, ни плача ни суматохи при своем появлении Луи не застаёт. В маленькой прихожей тихо, но, заглянув поглубже внутрь дома, парень замечает приоткрытую дверь кухни и доносящееся оттуда едва слышное бормотание. Никаких громких звуков. Ничего, напоминающего плачь. Ничего, что говорит о том, что в этом доме что-то идёт не так, как следовало бы. Он ожидает, что его встретят уже в прихожей, не оставляя шансов слинять, но все предельно спокойно. Это пугает, настораживает и ощущается, как затишье перед бурей. Луи осторожно проходит дальше по коридору, решая не оттягивать то, что и так должно произойти. Только вот, он не знал точно, что именно должно произойти.***
Открытая дверь кухни не распахивает ворота в ад, в его голову не прилетает стрела с отравленным наконечником, а он сам не предстает перед всевышним судом — в общем и целом, не происходит ничего особо меняющего весь ход его жизни, но вот новые лица в комнате все же присутствуют. Только вот Джей не ведёт себя с ними как с людьми, которые собираются забрать у нее любимого и единственного сына, а у ее дочерей старшего брата. Они мило о чем-то переговариваются вполголоса, сидя за их семейным маленьким столом, и, кажется, мама даже заварила им свой любимый чай с черникой так, словно они старые друзья. Луи бы сказал, что оскорблен до глубины души столь наплевательским отношением к собственной персоне, если бы это была не ситуация из разряда «настолько красная, что шутка не сделает ее менее красной». Обычная его позиция а-ля «любую вещь на свете можно исправить шуткой» сейчас со скоростью обрушивается об «Господь милостивый, я возможно проведу свою жизнь за решеткой». Его самый родной человек же настолько поглощен интересной беседой, что не сразу замечает его присутствие. Нужно по крайней мере секунд пятнадцать и его громкое демонстративное покашливание в кулак для привлечения всеобщего внимания к себе. Гвардейцы мигом вскакивают и в первые секунды тянутся к оружию, висящему на их поясах, видимо по привычке готовые к атаке в любой момент (Томлинсон услужливо закрывает глаза на тот факт, что, будь он их врагом, желающим их прикончить и имеющим при себе оружие, они оба были бы уже пятнадцать секунд как мертвы). Проходят долгие две секунды прежде, чем они понимают, что необходимости в обороне нет, и отступают. Парни выглядят почти смущённо, что немало забавляет Луи, даже несмотря на тяжесть ситуации, в которой он оказался. Тот, который, очевидно, главный в этом дуете, выглядит чересчур молодо со своими темно-русыми по-львиному взъерошенными волосами, доходящими до уровня скул, и с детским интересом, мелькнувшем в его карих глазах при виде появившегося в дверях парня. Второй, тот, что повыше, держится словно немного в стороне и выглядит больше как человек, который хочет как можно скорее добраться до своего дома, а не как воин при исполнении (не сказать, чтобы мистер Огоньки-в-Глазах особо выглядит как кто-то, кто в любой момент может нанести тебе смертельную рану. Бога ради, эти даже не одеты в привычную форму дворцовых. О том, что это воины, а не обычные городские жители, говорят, разве что, мечи, свисающие с пояса и королевский герб на их холщовых рубахах). Не так парень представлял свое задержание гвардейцами. Не то, чтобы он особо горит желанием представлять себе подобное, но, даже случись его задержание, Луи кажется, что оно проходило бы совершенно не так. Всего пара секунд наглого и абсолютно нескрываемого рассматривания этих двоих, и Луи снова поворачивает голову к матери с нечитаемым от обилия эмоций выражением лица. Она не подаёт абсолютно никаких признаков слез, истерики, грусти, отчаяния или чего угодно, что, можно предположить, должна бы чувствовать мать молодого красивого парня в расцвете сил, за которым нагрянула королевская гвардия. Напротив, Луи видит в глазах Джей глубокое удовлетворение и привычные озорные искорки, которые, кажется, даже стали ещё ярче. Она мягко улыбается ему, отодвигая свою чашку, в которой плещется недопитый чай, и словно читает его взглядом («Что, черт побери, здесь происходит?!» — хочется закричать Луи, но, будучи в теории знакомым с «если не знаешь, что именно хочешь сказать, промолчи», продолжает просто глупо смотреть, ожидая продолжения этого дешёвого представления. Наверное, впервые парню не хочется лезть в огонь и кричать о своем возмущении). Луи, уже совсем не доверяя своим глазам и ушам, вновь переводит взгляд прищуренных голубых глаз на солдат короля. Те по-прежнему выглядят слегка смущённо, но первый, кажется, почти справляется с собой настолько, чтобы поддаться телом в сторону Томлинсона. Парень, подсознательно все ещё ожидающий подвоха с их стороны (а есть ли у него поводы не ждать его?), немного дёргается, словно пытаясь избежать удара, которого, впрочем, не следует. Львиное сердце (не проходит минуты, а Луи уже успевает окрестить парнишку минимум десятью разными кличками, связанными то с его щенячьими глазам, то с пышной гривой) лишь мило улыбается, показывая все свои зубы, и протягивает шатену свою ладонь. Спустя пару долгих неловких мгновений Луи, решительно ничего не понимая, медленно и с явной опаской протягивает свою руку в ответ, слегка сжимая ладонь парня напротив. Обоим солдатам нельзя дать больше двадцати пяти, что, в принципе, можно считать логичным, учитывая тот общеизвестный факт, что для королевских отрядов людей, как до него доходили слухи, готовят с самого раннего детства. Не покупают, а выращивают сами. Удобная политика, ничего не скажешь. Либо за счёт доброго взгляда первого и отрешённости второго, либо за счёт их общей на вид молодости, Луи не может воспринимать их настолько серьезно, насколько большую угрозу эти парни для него представляют. Особенно после того, как Я-точно-понравлюсь-твоей-бабуле-потому-что-я-лапочка открывает свой рот, выдавая: — Я Лиам Пейн, рад с тобой познакомиться. А это, — парень, не отводя глаз от лица Луи и продолжая добродушно улыбаться, кивает головой в сторону сопровождающего, — Джефф Вазовски. Пауза. — У тебя прекрасная мать, — продолжает он через пару неловких мгновений, но ответа от Луи вновь не следует. Тот лишь поднимает бровь в немом вопросе. Если быть честными, Томлинсону глубоко плевать, как зовут этого парня с тёплыми карими глазами и тем более плевать на его хмурого бледнолицего дружка. То, что сейчас происходит, подозрительно напоминает ему ту ловушку с ведром ледяной воды пару лет назад, которое на него вылил Стэн (не без помощи его сестер и своей лисьей хитрости), пока сам Луи — невинная жертва — искал его по собственному дому. Это было самой неприятной и неожиданной подлянкой, однако Томлинсон был бы рад, появись сейчас из неоткуда темная макушка друга с криками о розыгрыше века, но что-то в этих, казалось бы, совершенно не страшных лицах говорит ему об обратном. Друг здесь ни при чем, а вот жизнь видимо решила немного поэкспериментировать. Он не зря изначально относится к ней настороженно. Сэр Дружелюбие, протянувший ему ладонь, кашляет и слегка нервно поправляет свои вьющиеся на концах каштановые волосы, выдавливая из себя слабую улыбку (Луи не без удовольствия замечает, что на этот раз улыбка точно не настолько настоящей и выглядит довольно нервозной). Парень понимает, что уже должен был бы что-то сказать, но соблазн помучить своей бестактностью человека, который потом возможно будет мучить тебя лишением свободы, слишком велик, чтобы он имел возможность им пренебречь. Отойдя на безопасное расстояние, Луи опирается о косяк двери, продолжая просто смотреть. В эту игру может играть любой сопляк. Луи сопляком не назовешь. Как ни странно, голос подаёт мама, привставая со скамейки и отряхивая со своего передника несуществующие крошки: — Луи, милый, я не хочу и не буду вам мешать обсуждать ваши дела. Вы здесь поговорите, я пока схожу за овощами на рынок, хорошо? Буду через часик, не скучайте, — она уже покидает кухню. Он почти полностью успел проанализировать сказанное ею, когда ее голова снова появляется в проеме двери и женщина легко добавляет. — Лу, я так горда тем, что ты решился на такой шаг, но это не отменяет того факта, что сегодня ваша с Лотти очередь готовить ужин. И, Лиам, мальчик мой, ты можешь зайти в любой день кроме среды после полудня, и я передам тебе сушеную мяту, которую ты просил. Наверное, в тот момент Луи впервые приходится испытать на собственной шкуре, каково это, когда твоя голова гудит от вопросов, а вот рот никак не хочет произносить что-либо членораздельное. Он лишь глупо моргает, продолжая смотреть на уже прикрытую за матерью дверь долгие секунды, пока наконец Лиам Пейн, королевский гвардеец, который выглядит и ведёт себя так, словно в бою будет сражаться объятьями, а не мечом, откашлявшись, привлекает внимание парня. Дождавшись реакции, даже такой слабенькой, как поворот головы и вопросительный взгляд, он кивком указывает на кухонный стол, как бы предлагая всем сесть и поговорить. Луи возмутился бы, что эти армейские попросту издеваются над ним, предлагая ему, не просто Томлинсону, а старшему и единственному сыну семьи Томлинсонов, сесть за его же собственный стол, но в голове крутится слишком большое количество вопросов, чтобы он мог найти там достаточно места ещё и для возмущения. Как ни странно, но Луи безоговорочно следует совету. Мамина чашка в его руках неприятно обжигает кожу ладоней, но он продолжает бездумно вертеть ее, пытаясь утопить все свое недоумение в плескающейся внутри жидкости. В какой-то момент молчание настолько затягивается, что даже Луи, с его феноменальной любовью к игнорированию всего на свете, не может не заметить этого, а потому он поднимает глаза и уже больше непонимающим, нежели испуганным голосом бормочет вопрос, стараясь не думать о его абсурдности: — Вы собираетесь забирать меня в тюрьму или…? — Луи вглядывается в мягкие черты лица кудрявого и, словно в противовес ему, тонкие и острые черты лица второго, пытаясь понять хоть что-то. — Потому что, если да, вы хотя бы предупредите меня заранее, чтобы я успел придумать план побега или что-то по типу фальшивого самоубийства. Что-то драматичное, но не настолько, чтобы оно не могло казаться неправдой. Шутка вышла откровенно слабой, но, кажется, какой-никакой расслабляющий эффект она произвела не только на него, но и на этих двоих. И если светловолосый просто криво усмехается и издаёт какой-то непонятный полузадушенный смешок, то Лиам Пейн сначала улыбается (он не устает быть таким доброжелательным?), а затем даже коротко лающе (плюс один в копилку к теории с щеночком) смеётся. В его глазах в тот же миг начинают плясать искорки, а, когда он заговаривает снова, это уже совсем не похоже на то напряженно-недоумевающее состояние, которое было у него секундами ранее: — Мне кажется, или система арестов должна работать немного не так… — Мне кажется, ты не знаешь, как работает система арестов, потому что ты выглядишь как человек, который плачет, задавив муравья, — Луи нельзя винить: он никогда не умел держать язык за зубами. Лиам вновь звонко смеётся на это, казалось бы, обидное для члена гвардии, то есть профессионального военного, замечание. Рассмешить этого человека легче, чем рассердить Лотти. Христа ради, чтобы заставить Лотти злиться, нужно просто иногда дышать. — Ладно, признаю, на аресты я не хожу, но ведь НацГвардия создана не для того? — А что ты тогда здесь делаешь? — это вырывается у него быстрее, чем Луи успевает подумать. — Мы пришли за тобой, но… — Да что с вами не так? — Луи нагло перебивает, но сейчас ему больше чем когда-либо ещё плевать на нормы этики и морали. — Это что с тобой не так! — Лиам выглядит слегка взбешённым (с ума сойти, этот человек умеет раздражаться!). — Парень, у тебя есть реальная возможность побывать во дворце, жить во дворце, а ты… Рот Луи медленно открывается, словно он хочет что-то сказать, но парень не уверен, что смог бы вспомнить хотя бы одно слово. Перед его глазами широкой лентой крутятся слова «дворец», «жить» и «возможность». Зачем вести его во дворец? Что вообще заключённому делать в дворце? Они там все с ума посходили? Что такого он мог натворить, по их мнению, чтобы его привели во дворец?! Что в черепной коробке у этого Радуйся-Тому-Что-У-Тебя-Есть, если он всерьез думает, что кто-то может наслаждаться поездкой во дворец, когда это буквально значит, что там тебя лишат свободы. Нет, с одной стороны, Луи никогда не считал себя тупым и понимал, что абсолютно все идёт не по «пришли-скрутили-кинули в темницу-оставили там, в темных сырых комнатах подвалов, гнить на протяжении всей жизни» сценарию, но за абсолютным неимением других вариантов, кроме этой теории, он цепляется за расходящуюся по швам теорию сильнее, чем нужно бы. — Это что со мной не так? Ребенок лет восьми двадцать минут назад буквально заливался слезами у меня на руках, заявляя, что у меня дома полным-полно гвардейцев, которые ищут меня, чтобы посадить за что-то. Я буквально пробежал все это расстояние в твердой уверенности, что проведу свою жизнь за решеткой. Что со мной не так? — голос искрится от едва прикрытой ярости, нашедшей наконец выход, и, Луи этого никогда не признает, но подступающей уже лёгкой истерики. — Я должен был подать вам чай и завести разговор о погоде, или как по-вашему? Как ни странно, впервые за весь разговор голос подаёт сопровождающий Львёнка светловолосый, поставленный в пару с Пейном видимо для того, чтобы создавать хоть какое-то подобие угрозы: — Теперь понятно, почему ты такой раздраженный. Неужто сделал что-то противозаконное и пытаешься это скрыть от властей? Или ты успел забыть, что посылал свои рисунки на конкурс королевского двора? Иначе не понимаю причины твоего беспокойства, — Луи не станет говорить, насколько сильно намеренное растягивание гласных в речи этого пацана его раздражает. Но оно его раздражает, да. — Пейн, я же говорил, что было опрометчиво со стороны вышки выбирать кого-то из простолюдинов. Они думать нормально не имеют, не то, что держать руками кисти. — Реально опрометчиво со стороны «вышки» было позволять кому-то вроде тебя распространяться о том, что и как было решено вышкой, — раздражение, почти мгновенно заклокотавшее внутри парня, не позволяет ему полноценно следить за своими словами. Но даже сквозь пелену из раздражения и злобы он может уловить самое важное. — Впрочем, я могу сказать точно, что никаких рисунков я не посылал. Не знаю, о чём вы говорите, но за этим не ко мне. Молчание. — За причиненный вред вы обязаны заплатить деньги, потому что иначе я не знаю, смогу ли вернуться к нормальной жизни. На вашей совести будет один потерявший покой и сон красивый парень в расцвете сил. Лиам Пейн нравится ему с каждой секундой все больше. И Томлинсон правда не знает из-за чего конкретно: из-за того, что он удерживает этого неприятного типа от предумышленного убийства Луи одним своим взглядом или потому, что у него, кажется, безграничное терпение и вполне сносное чувство прекрасного (Львёнок уже во второй раз положительно реагирует на извращённые и не всегда понятные высказывания Луи, и парень бы соврал, если бы сказал, что ему это не нравится или не льстит). Томлинсон же продолжает на этом терпении играть. — Ошибки быть не может, ты — Луи Томлинсон, твоя мать — Джоанна Томлинсон, у тебя четыре младшие сестры и ты специализируешься на портретах. Прислал несколько своих работ во дворец недели три назад, ещё во время фестиваля урожая, когда двор объявлял всекоролевский конкурс, пытаясь найти портретиста для принца ко дню его коронации. — Знаешь, Пейн или как там тебя звали, все в этой истории прекрасно сочетается и сходится, кроме того факта, что свои портреты я никуда не посылал и посылать не собираюсь, — пояснение не помогает, лишь порождая за собой ещё больше вопросов. Кто, черт побери, мог послать рисунки во дворец и почему? — Но… — Я не знаю, что за ошибка произошла в ваших записях, если вы ведёте отчёт, но я, — Луи думает долго, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы сказать все, что он думает. Сказать, что в жизни бы не послал ничего во дворец или куда бы то ни было ещё, потому что он никогда не мечтал, чтобы это стало чем-то большим, чем хобби. Не послал бы, потому что его уровень в подметки не годится уровню реальных профессионалов, — могу с уверенностью сказать, что я не посылал и не стал бы посылать ничего. Я не вырос в этом плане настолько, чтобы показывать свои каракули кому-то. Рисование — хобби. — Я совершенно с тобой согласен, — спокойно произносит бледнолицый, невинно хлопая ресницами в ответ на посланный Томлинсоном в ту же секунду разъяренный взгляд. Это может показаться ребячеством, но Луи, положа руку на сердце, не может плохо относится к человеку, который понимает и не относится пренебрежительно ко всему, что выходит из его рта. Не то, чтобы Луи считает свое чувство юмора плохим, скорее даже напротив, но вот с пониманием его шуток у некоторых возникают проблемы. Знаем, проходили. И Щеночек (а ведь неплохо звучит!) вроде бы не производит впечатление плохого человека. Как на первый взгляд, он не похож на чувака со снобизмом и нарциссическими наклонностями. В то время, как его пренеприятный сопровождающий своими косвенными оскорблениями в сторону рисунков Томлинсона (Только сам Луи имеет права говорить, что он в чем-то плох!) словно даёт парню повод относится к нему со всей неприязнью, которая уместна в подобной ситуации. — Извини, но то, что ты думаешь относительно своих навыков, уже не имеет никакого значения. Главное, что-то в твоих работах понравилось королевской семье, и они вознамерились проверить тебя, — кажется, Лиам почувствовал тот момент, когда Луи готовится опрометчиво начать препираться с этим придурком, потому что голос его звучал максимально предостерегающе. — Господи, у меня нет никакого желания… — К сожалению для тебя, это тоже уже не имеет никакого значения. Если быть абсолютно честными (хотя бы с собой), то, конечно, Луи врёт. Потому что покажите ему хоть одного человека, который по собственной воле откажется от лучшей жизни, и Луи без зазрения совести назовет его чокнутым. Потому что нет ни одного художника, который бы отказался от перспектив, которые обещает проживание во дворце. Потому что для любого человека, так или иначе связанного с творчеством, важно признание, важно знать, что не только он один находит что-то правильное и прекрасное в том, чем он занят. Это заложено на подкорках сознания каждого человека, и Луи был бы глупцом, если бы отрицал свое сюрреалистически сильное желание оставить все и найти свое место во дворце, если оно ему там приготовлено, конечно. После сегодняшних событий и открывшейся правды он даже не хочет думать о том, чтобы как обычно вернуться завтра к прилавку и продавать ткани, разложенные в слабой пародии порядка. Ему уже сейчас претит мысль о том, чтобы оставить всё как есть, но заключается горькая правда, которую Луи предпочитает осознавать изначально, не давая себе времени на иллюзии, в том, что он просто не может себе это позволить. Так уж вышло, что хоть ситуация и успела повернуться за прошедшие пару минут совершенно другой стороной, но никакие его переживания, кроме страха провести юность за решеткой, не испаряются. Он всё так же не может оставить мать и сестер, он всё так же не имеет права свалить на пятнадцатилетнюю Лотти тяжесть ответственности за большую семью. Парень не собирается принижать возможности своей семьи и точно знает, что они справятся без него, но вряд ли он сам сможет себе простить перекладывание своих забот на чьи-то плечи, особенно на плечи своих младших сестер. Драматично? Да. Но Луи позволено быть драматичным. Томлинсон точно знает, что делает это для тех, кого он любит, а в таком случае любой исход, в котором они счастливы и не чувствуют нужды ни в чем, делает счастливым и парня. Просыпаться во дворце — это хорошая возможность (великолепная и, наверное, первая и последняя за всю его жизнь), но он предпочитает свою комнату с видом на соседский курятник и семейные ужины по вечерам. Луи как-нибудь привыкнет к тому, что теперь походы к реке, возможно, перестанут иметь тот волшебный оттенок, который они имели прежде. Он в шаге от того, чтобы смириться с этой мыслью. «Нужно лишь немного времени», — говорит Луи себе. — К сожалению для тебя, мы зайдём завтра к полудню и, надеюсь, ты соберёшь к тому моменты свои вещи. Не знаю, что за формой мазохизма ты страдаешь, но мне правда жаль, что тебе придется ехать с нами в замок, не желая этого, — Лиам правда выглядит так, словно сожалеет. Томлинсон пытается поверить. Что-то внутри нашептывает ему, что выходов у него и впрямь не так много.***
— Луи Вильям Томлинсон, я тебе сказала, что ты отправишься во дворец, иначе, клянусь, я… — Шарлотта, я тебя умоляю, я не хочу ехать. Ложь. — Я не хочу круглыми сутками смотреть на этих неприятных снобов. Я не умею рисовать людей, которые не кажутся мне привлекательными! А вдруг это какой-то сморщенный пожилой мужчина с синдромом Бога и верой в то, что он выглядит как греческая скульптура. ЛожьЛожь. — Моя творческая натура может не пережить этого, тебе ли этого не знать! Милостивый Господь, я ведь даже не знаю, кого я должен рисовать! ЛожьЛожьЛожь. Его правда слегка подташнивает от того, насколько явно и неприятно он врёт своему близкому, но парень, как взрослый человек, которым он, по правде, не хотел никогда становиться, проглатывает стоящий в горле ком и предпочитает забыть о том, насколько плоха его ложь и насколько хорошо его знает Лотти. — Тебе выпал такой шанс, Луи! Ты будешь рисовать принца, если они одобрят тебя! Понимает ли твоя пустая голова! Принца! — девушка разъяренно откидывает со лба светлые пряди, прожигая его долгим пронзительным взглядом из-под челки. Голубые глаза, словно зеркальное отражение его собственных, смотрят на него с вполне явной взрослой злобой и ещё более явным детским разочарованием. — Ты не можешь просто взять и отказаться от такой возможности! Я не прощу тебе этого, но куда хуже то, что ты сам себе это не простишь. Прекрати валять дурака, Луи, не время для этого. Повисает молчание. Лотти отворачивается к окну, предпочитая смотреть на уже почти пустую улицу за окном, а не на своего родного брата. У Луи есть, что сказать. Он бы сказал очень многое. Они с сестрой всегда были в семье тем самым надоедливым дуэтом, у которых в основных задачах быть шумными до посинения, раздражая этим всех вокруг, включая и самих себя, но при этом привязанные друг к другу настолько крепко, что Лотти может с лёгкостью понять абсолютно любую необходимую ей информацию, даже не удостоив его и взглядом. Он горд тем, что она словно его усовершенствованная копия: не принимающая ничего кроме сухой правды в лицо, прямая до ужаса и обладающая, к изумлению, безумно хорошей памятью на обиды. А ещё она раза в три умнее и мудрее его самого, но в этом он, по понятным причинам, никогда ей не признается. К собственной удаче, парень также легко читает Лотти, как это делает она. Луи, владея вполне здоровой самооценкой, понимает, что назвать его несмышлённым нельзя от слова совсем, но только в это самое мгновение, когда она говорит про принца, все части запутанной загадки складываются в его голове в общую картинку, предоставляя парню полный обзор. Даже он до конца не был уверен в том, кого ему придется рисовать: Львёнок упоминал это лишь мимоходом и в тот момент не сказать, что это было самое важное из того, о чем ему приходилось думать. К тому же, Шарлотта вбежала в дом уже в полной уверенности, что его придется ругать и заставлять поехать. Нет, конечно, в его районе новость о том, что в чей-то дом наведались люди в форме (Да Бога ради, они даже не были в форме, но кого это волнует, когда можно посплетничать) разлетается в течение четверти часа, но шанс того, что в конечном итоге соседи также знают о причине их визита, уже не настолько велик. Стул под ним скрипит едва слышно (что, все равно, немало его раздражает), когда он откидывается на спинку, медленно вздыхая и пытаясь успокоить зарождающееся внутри желание накричать на сестру. Он любит ее так сильно, как это вообще возможно, но это было не её делом. А прямо сейчас из-за неё он стоит перед выбором, который был слишком тяжёлым для него. Она не имела права вмешиваться. — Ты отправила мои рисунки, — это не вопрос, и Шарлотта легко улавливает это в его ледяной интонации, потому просто кивает, сдаваясь. — Мне помог Стэн, потому что для подачи заявки было необходимо свидетельство о совершеннолетии, — в следующую секунду её взгляд скользит от пейзажа за окном к лицу парня и, увидев что-то в глазах Луи, торопливо продолжает, — но прежде чем ты пойдешь качать ему свои права — он не знал, для чего мне нужно его удостоверение. Я просто забрала его. Ты же знаешь, что мне невозможно помешать. К несчастью, Луи и правда знает. — Лоттс, зачем? Ты же прекрасно знаешь, что я не могу поехать… — Ты не можешь и не имеешь никакого права отказаться! Отказаться? Как? Это шанс, который позволит тебе заниматься тем, что тебе нравится, а не торчать часы за прилавком. Луи, ты буквально самая большая задница из тех, что известны этому королевству, но никто не может сказать, что эта задница не обладает феноменальным талантом, — девушка сидит напротив него и, не сумев пересечься с братом взглядами, находит его руку под столом и сжимает ее настолько сильно, что пальцы жалобно хрустят. Луи чувствует, с какой скоростью рушатся построенные им стены. Он чувствует, что она права: выбора у него не было. Против Лотти он всегда был беззащитен. — Луи? — Да, знаю я, знаю. Я просто… — парень жмурится, свободной рукой закрывая глаза и пряча взгляд в ладони. Луи и впрямь знает. Даже раздражение на сестру как-то сразу испаряется, заменяясь будто бы уже хронической усталостью. Лотти знает его лучше, чем он сам знает себя — Луи не жаловался и не пожалуется на работу, которой он занят, но это не то, чем парень хотел бы заниматься всю свою жизнь. Рисование, сколько он себя помнит, присутствовало рядом настолько же незримо, насколько и весомо, и кому, как не его заносчивой сестре, знать, сколько оно для него значит. Томлинсон с пугающей ясностью понимает, что не имеет права даже злиться на девушку, которая просто предлагает ему и его каракулям тот шанс, который он сам не хотел давать себе. — По правде, не сказать, чтобы у меня было много вариантов, потому что Щеночек вполне ясно дал понять, что прибудет к нам завтра к полудню в компании с этим вторым белобрысым куском… Но прежде, чем Луи начинает расписывать то, насколько неприятным был светловолосый тип (а он собирался устроить сестре целый жизненный урок о том, что никогда не позволит ей встречаться с блондинами, потому что блондины, как выяснилось, поголовно неприятные типы), когда слышит тихий и совсем немного нервный смех сестры, которым она, видимо, выпускает все скопившееся за время их ссоры напряжение. Их перепалки всегда были непродолжительными, но стабильно высасывали у обоих много сил. Прежде, чем он продолжает, девушка сквозь хихиканье бормочет: — Ты серьезно только что назвал парня из национальной гвардии короля Щеночком? Лу, мне даже сказать нечего… — Скажи, что у меня все прекрасно с эпитетами и скажи, что я лучший брат во всем белом свете, — Луи горделиво откидывает с глаз изрядно отросшую челку и впервые за весь разговор, весело усмехаясь, смотрит Лотти в глаза. — Но, только к слову, Лиама Пейна нельзя не назвать щеночком. Возможно, только возможно, что все не так плохо, как ему казалось изначально. Возможно, у него, Луи Томлинсона из семьи мелкого торговца и швеи, что-то и получается в рисовании. Настолько получается, что это заинтересовало кого-то очень влиятельного, с ума сойти. На самом деле после серьезного и взрослого разговора с Шарлоттой, который заканчивается тем, что они подбирают по всеми полу кусочки нарезанных овощей, которые они совсем не по-взрослому кидали друг в друга, пока готовили ранний ужин, он также умудряется вступить в небольшую перепалку и с матерью. Повод остаётся всё тем же: он заявляет, что никуда не хочет ехать, и, вообще, Лотти больше не может считаться их сестрой, потому что предала честь клана Томлинсонов и должна быть изгнана в лавку на ночь. Делает он это уже более шуточно, так как кому, как не Луи, знать свои желания. Выбора тоже на горизонте никакого не маячит, поэтому он говорит это, скорее, желая поделится своей шуточной злобой на сестру, но в ответ получает нотацию в стиле: «Луи Томлинсон, я родила тебя с такими усилиями и воспитала с такими мучениями не для того, чтобы ты губил свой шанс на хорошую жизнь, когда Бог тебе его даёт». Луи, конечно, знает всё это, но, скорее машинально, позволяет себе заметить, что ему и с семьёй живётся отлично и вполне комфортно, так что остаться тут для него и есть «лучшая жизнь». Он любит свою мать всем сердцем, но иногда Джей имеет привычку не видеть, является сказанное им шуткой или нет. Луи предпочитает считать, что его мать не понимает некоторые шутки в широком смысле, а не только его шутки в частности. Что бы не случилось, Томлинсон, ради собственного душевного спокойствия, решает и сам же верит в то, что в его окружении просто не появилось настолько идеального человека, который понимал бы всю разноплановость и насыщенность его мозговых процессов. Слово за слово, и мать уже заявляет ему, что не собирается пускать сына в дом в том случае, если он не желает посетить дворец, мол «не королевский художник, так можешь и на улице поспать, много чести — иметь свою кровать». Небольшая перепалка заканчивается весьма благополучно: Лотти и Физзи заходят узнать, готов ли он к сборке вещей к поездке. Луи, по природе своей не умеющий держать вещи на местах, позволяет (читайте, как молит о помощи) им принять участие в сборке необходимых вещей. Фелисити, как и все в доме, непозволительно сильно взволнованна отъездом брата, предпочитая носиться около него, напоминая каждые пять минут, что ему стоит почаще писать ей и рассказывать о всех «тайнах» двора. Девчонка подозрительно заинтересована в чьем-то грязном белье для одиннадцатилетней, но Луи предпочитает дать себе право понежиться в лучах всеобщего внимания и просто потакает ей. Стоит ли рассказывать девочке, что писать не будет необходимости? Он буквально будет на другом конце города. На утро, вместо того, чтобы последовать примеру сестёр и матери, ожидая прихода сэра Щенячьи-Глазки в гостиной на первом этаже, откуда с лёгкостью просматривается вся улица, Луи поднимается наверх, в свою комнату. Он желает не то попрощаться с ней на какое-то время, то ли чтобы побыть в одиночестве какое-то время. Сумка на его плече почти ничего не весит, да и что тебе брать, если все твои пожитки состоят из парочки рубашек, эскизов и огромного количества кисточек с красками, на которые он спускает просто все возможные средства из личной копилки. Все это перекочевало за вчерашний день из его полки в сумку, теперь составляет всё её бедное содержимое. Луи знает, что дефицита в красках он, скорее всего, чувствовать там не будет, но парню всегда легче было с осознанием того, что все свое у него рядом. Поэтому остаётся лишь ждать и в сотый раз подниматься в свою комнатку, окидывая небольшое помещение с единственным окном и вечно витающей в воздухе пылью долгим взглядом. Сейчас, когда со стен пропали каракули малышек (Фиби с Дейзи твердо решили, что пойдут по его стопам), окно, обычно распахнутое, было прикрыто, полки пусты, а кровать аккуратно застелена, чистота в комнате вызывает у него лёгкие пощипывания в уголках глаз. Помещение кажется пустым, таким, словно и не он прожил здесь много лет рука об руку с собственными драмами, проблемами и радостями. Томлинсон с точностью до секунды может сказать, в какой момент кровать заскрипит под его весом. Он садится и оказывается прав, что вызывает неожиданный порыв вернуть свои вещи на свои места. Расставить кисти по полкам, одежду в шкафчик, а рисунки на стену. Это его слабость, но правда в том, что сегодня слабости Луи себе позволить не может, а потому он просто поворачивает голову и долгим пустым взглядом провожает плывущие в проёме окна облака. Погоду, словно в насмешку над его тревожным настроем, тревожной назвать нельзя даже с огромной натяжкой. Слишком ясное для середины осени в их королевстве; небо насыщенного голубого цвета и пушистые, словно ватные, облака, в постоянном порядке маячившие на нем, словно нашептывает Луи, что это прекрасный день для прогулки или похода к реке. В привычное время парень бы так и сделал, направляясь на свое место сразу же после работы, но сейчас он не может с уверенностью сказать, где встретит следующий рассвет. Лиам Пейн в компании с тем хмурым парнишкой виновато отводили глаза на его вполне конкретный вопрос об этом, лишь мямля про то, что прежде, чем говорить о проживании (Луи, стоит заметить, спросил именно про то, где он проведет ночь, а не будет жить), им стоит точно убедиться в том, что он одобрен. Несмотря на то, что судьба давала ему почти сюрреалистически огромный шанс, вся окружающая обстановка нагнетает. Парень не может сказать ничего о том, что будет с ним в следующий момент, а Луи нельзя назвать человеком одной секунды. Он мог вести себя глупо и творить безумства, но не тогда, когда это безумство буквально может разбить все мечты, что успели вырасти за ночь как крылья за спиной, вдребезги, не давая и малейшего шанса на склейку. О приходе кого-то в их дом ему доводится узнать даже раньше, чем крики и топот детских ног раздается на лестнице. Девочки не привыкли к тому, чтобы скрывать свои эмоции, а потому, как только кто-то из них видит приближающиеся к дому фигуры, они, громко топая и перекрикивая друг друга, выбегают в их маленький двор, чтобы получше разглядеть пришедших. Луи же, заслышав возросший в секунды градус истерии в доме, просто тяжело вздыхает, поднимаясь с кровати и подхватывая одной рукой сумку со своими пожитками. Покидая комнату, парень уже мысленно простился со всеми моментами, которые были прожиты в этих стенах за рисованием при тусклом свете, исходившем от окна, или за чтением чего-то, украденного из запасов его сестер (он не видит ровно никакого смысла в покупке книг, цены на которые заставляют его внутренне содрогаться каждый раз, предпочитая брать их из местных библиотек, а вот девочки получают от этого поистине чистейшее удовольствие). Луи встречает малышку Дейзи у лестницы, уже готовый спуститься, чтобы ненароком не показать ей то секундное колебание, которое он себе позволяет. Девочка, целиком и полностью повергнутая своим восьмилетним мозгом в восторги, вряд ли бы заметила, обвались сейчас потолок или ворвись в их дом два разъярённых быка, а потому Луи лёгким и привычным уже жестом запускает руку в ее пушащиеся во все стороны волосы и, сжимая маленькую ладошку, начинает медленно и аккуратно спускаться с лестницы, постоянно пытаясь удержать сумку от падения с плеча Лиам и в этот раз приводит с собой своего дружка. Луи мимоходом подмечает это, потому что Щеночек выглядит таким непозволительно дружелюбным в сравнение с ним вчерашним, обсуждая с буквально самым красивым человеком, которого Томлинсон когда-либо мог встретить, праздник осени, что вызывает у парня, даже против его воли, снисходительную улыбку. Однако, Луи, несмотря ни на что, может думать лишь о добрых маминых глазах и тихом «ты всегда будешь единственным, что имеет значение. Я горда тобой и всем, что ты делаешь». Парню хочется поддаться эмоциям, вернуться назад, обнять ее, сказать, как сильно он не хочет оставлять их и как сильно он их любит, но Луи с пугающей ясностью осознает, что Джей этого бы не захотела. Луи сжимает челюсти. Когда его окликают, ему нужно по меньшей мере секунд пять, прежде чем он понимает, что обращаются к чему, но потом Томлинсон приходит в себя, поднимает голову и встречается взглядом с глазами настолько насыщенного цвета топлёного молока, что, была бы возможность, Луи бы пустил скупую мужскую слезу от красоты. — Я говорил о том, что Лиам буквально уши мне прожужжал о том, какой ты яркий и шумный, а ты за по меньшей мере пятнадцать минут дороги сказал ровно три фразы, да и те я бы не назвал удачными. А я ведь почти подрался с этим Джеффом за возможность встретиться с тобой сегодня, — темноволосый задорно ему подмигивает и улыбается, демонстрируя обворожительные морщинки, появившиеся возле его глаз. Луи считает, что это хороший знак, потому что так тепло улыбаться незнакомцам могут лишь хорошие люди. В случае этого парня определённо чрезвычайно красивые добрые люди, потому что иначе описать человека перед ним Луи, обычно острый на язык и способный подобрать тысячу эпитетов, не смог бы. Он не знает даже, как зовут нового знакомого, но шатен уже благодарен дворцу как минимум за то, что ему дают материал для рисования по-меньшей мере на месяц. Всё в нем кажется настолько гармонично соединённым между собой, что Луи, как ценителю прекрасного, остаётся лишь с завидным постоянством разглядывать тёмные прямые волосы, собранные в небрежный хвост на затылке, тонкие, словно выточенные губы и абсолютно обескураживающе прекрасные глаза. Рука Луи каждую секунду почти на подсознательном уровне тянется к сумке с принадлежностями, потому что не зарисовать контраст между смуглой кожей и красной тканью рубахи для любого художника бы считалось преступлением. В какой-то момент он вновь ловит себя на том, что смотрит с плохо скрываемым восхищением, а потому быстро дёргается, пытаясь мысленно вернуться к тому, что было сказано этим парнем (Луи правда очень и очень стыдно, учитывая тот факт, что друг Лиама все это время смотрит на него, насмешливо сощурив глаза). — Зейн! Какого черта ты не даёшь человеку спокойно дышать, придурок, — возмущается Лиам, кидая виноватый взгляд на Луи. И после этого Шарлотта позволяет себя сомневаться в том, что этот парень похож на Щеночка? Он выглядит таким поистине виноватым, что у Луи появляется странное желание поддаться вперёд и потрепать парня по русым волосам, которое он, по понятным причинам, сдерживает. Поистине невозможно решить, находит Луи подобное поведение больше очаровательным или смешным. Очаровательно смешным. — Не волнуйся, Пейно, не думаю, что его очень уж это задело, учитывая то, что он выглядит сейчас так, словно сейчас расхохочется, — Зейн блефует, потому что в данный момент на лице Луи буквально нарисован вопросительный знак, но Томлинсон никогда не умел отказывать красивым людям в чем-то. Особенно после того заговорщического и игривого взгляда, который парень послал Томлинсону. Если Зейн хочет думать, что Луи весело уходить из родного дома в холодную неизвестность — да будет так. — Я ведь прав, Луи? — Да, Пейно, Зейн определённо заслужил того, чтобы я развлекал его как обезьянка на ярмарке, — Луи задорно улыбается парню в ответ, пародируя его обращение к другу и моментально включаясь в небольшую игру. — Мне подготовлен какой-то наряд, или я могу выбрать мишуру самостоятельно? — Несмотря на наш весьма специфичный род занятий, мы с Лиамом не живодеры, а потому можешь ходить в чем угодно, — парень хитро улыбается, обнажая ровный ряд зубов, и спустя пару мгновений продолжает как ни в чем не бывало. — Если заблагорассудится, можешь даже голышом. Думаю, никто не будет против. Если бы у Луи была такая возможность, он бы определенно театрально закашлялся, потому что это определенно точно не звучит как что-то, что можно говорить едва знакомому человеку в течение первых двадцати минут встречи. Томлинсон хорошо знает сощуренные подобным образом глаза, которые словно пытаются взглядом вытащить из человека его истинную реакцию на сказанные слова, и небрежную улыбку, тень которой поминутно пробегает по лицу, но не задерживается дольше, чем на пару мгновений. Не будь ситуация и без того слишком запутанной для его вполне обычной жизни, он бы решил, что этот парень с ним флиртует, причем довольно очевидно и прямо. Будь Луи проклят, если бы он был против лёгкого флирта с кем-то настолько вызывающе красивым. Однако, дворец, маячивший в совсем недалеком будущем и возможное возвращение домой в случае неудачи тяготят его настолько сильно, что единственное, что Томлинсон позволяет себе сделать в ответ — отшутиться (он искренне убеждает себя в том, что это исключительно шутка и также искренне не верит в это): — Я, конечно, могу, но не уверен, что люди смогут пережить всю степень моего великолепия. Меня моментально отошлют обратно, — Луи еле давит довольную собой улыбку, когда слышит придушенный смешок со стороны Щеночка и долгое протяжное фырканье от Зейна. Словно бы сказанное им не было чистой правдой. — А мы же с тобой этого не хотим? — Не хотим, — следует лаконичный ответ улыбающегося парня. — В таком случае, мальчики, нам стоит обойтись без прогулок без одежды и прибавить ход. Мы должны быть уже в пределах дворца, — бодро заявляет Лиам, ускоряясь и ставя точку в их сумбурном и никуда не ведущем диалоге. Возможно, Луи почти не жалеет, что попробовал.
