Часть 2 или раздражающие знакомые иногда становятся раздражающими друзьями
22 мая 2021 г., 19:39
***
Луи никогда не любил жаловаться (да кому он врёт), но уже к середине дня его организм настолько истощён эмоциональными качелями, созданными двумя прошедшими сутками, что буквально воет об одиночестве и спокойствии. Только он и его мысли. К его огромному счастью, лишь первая половина дня была заполнена мельтешением и сумбуром, в остальном же, остаток дня — уже после того, как Щеночек его покидает — проходит довольно легко и непринужденно. Лиам (Господи, если бы этот парень не был щеночком, Луи бы назвал его ангелом поднебесным) в свою очередь, кажется, решает записаться к нему в наставники, сопровождая парня даже тогда, когда Зейн убегает за тем, чтобы «что-нибудь поесть, иначе голод прожжёт меня изнутри и я умру, а этого не хочет ни один из нас». Щеночек же, как истинное воплощение благородства, остаётся с парнем. Даже несмотря на вполне очевидное желание пойти с другом, появляющееся у него на лице. Он знакомит Луи с некоторыми своими сослуживцами и даже отправляется вместе с ним искать по всему замку человека, который следит за служебными помещениями и сможет найти для Луи комнату или что там ему будет выделено. Как оказывается, слегка неприятный на вид седеющий мужчина лет сорока пафосно называет себя «хранителем ключей» и просит обращаться к себе исключительно так. Томлинсону так и хочется спросить, из какой книжки он украл столь пафосное обращение, но его сознание вовремя одёргивает его, понимая, что такими темпами парень не сможет продержаться во дворце дольше двадцати минут. Луи вовремя затыкает себе рот, и никто не сможет сказать ему, что это не победа над собственными пороками. Выделенную комнату нельзя назвать особо милой: одноместная кровать, окно и небольшой узкий шкафчик в углу, но, к его собственному удивлению, в комнате парень будет в абсолютном гордом одиночестве. Непозволительная роскошь, учитывая то, что служащие при дворце обычно спят в комнатах по несколько человек, если у них нет возможности возвращаться к себе домой на ночь. Крайне удачный вариант для него, потому что он буквально ненавидит, когда кто-то врывается в его личное пространство, особенно, если это пространство связано с такой интимной частью его жизни, как рисунки. Он никогда не против делится своим творчеством и всегда не без удовольствия показывает всем членам своей семьи получившиеся эскизы, если они были удачными. Но стоит ли говорить, какое количество ссор происходило между ним и сестрами, когда они решали, что годы жизни бок о бок дают им право копаться в его рисунках самостоятельно? В общем и целом, Луи вряд ли бы предположил более удачное стечение обстоятельств для себя и своего творческого процесса, не связанного с его новой «работой». Лишь позволишь себе задуматься о слове «работа» на пару секунд больше и можно с лёгкостью сойти с ума. Ведь он, Луи, и впрямь стоит посредине пустой и необжитой комнаты, в которой парень будет жить, пока будет рисовать (Черт, он сейчас завизжит от восторга!) во дворце, а в тридцати сантиметрах от него стоит военный, который буквально чуть не прослезился, когда Луи начал рассказывать о том, как Фиби однажды в пять лет сбежала и потерялась в городе, и парень бегал по улицам всю ночь, пока на утро ее не вернул пастух, заплаканную, но, к счастью, целую и невредимую. Если бы ему сказали о ситуации, что сейчас разворачивается вокруг него, несколько дней назад, самой его безобидной реакцией был бы долгий и громкий гогот, потому что это также серьезно и реалистично, как и летающие кареты или пегасы из книжек близняшек. В противном случае парень бы посоветовал «шутнику» обратиться в церковь, потому что тот точно одержим духом вранья. Причем смехотворного и слабенького вранья. К третьему часу их блужданий по замку, чтобы найти Луи приют, вытолкать Лиама из теперь-уже-его-обители не являлось сложной задачей, потому что сам Щеночек выглядит так, словно искренне хочет слинять, постоянно переминаясь с ноги на ногу, но которому уйти не позволяет его слишком всепоглощающее сочувствие ко всем вокруг. Поэтому Луи, в основном по доброте душевной и совсем чуть-чуть из-за своих корыстных целей, решает ему в этом помочь, тонко намекнув, в каком направлении следует двигаться: — Кажется, тебе пора, — выходит резче, чем хотелось бы, но Луи никогда не был чрезмерно тактичным человеком. Он предпочитает не врать. — Что? — задумавшийся на мгновение и, как парню показалось на секунду, почти заснувший Щеночек оживляется вновь, поднимая голову и глядя на Луи со смесью удивления и замешательства в теплых глазах. — Я собирался разобрать свои вещи, и не думаю, что ты бы хотел видеть бесконечное количество баночек с непонятным содержимым и гору мятой никому не нужной одежды. Занятие не из интересных, потому, думаю, что нам пора прощаться. — Но я мог бы помочь… — Не мог бы, — Томлинсон сдерживается изо всех своих сил, чтобы не прыснуть от того, насколько обиженным и растерянным выглядит Лиам. И вновь он побеждает распирающий его смех — Луи горд собой, как никогда. — Щеночек, серьезно, я вижу, какими глазами ты смотрел на уходящего Малика лишь потому, что он заявил о намерении отправиться на кухню, а ведь это было уже около трёх часов назад. Я ещё под стол ходил пешком, а уже следил за сестрами. Тебе правда пора. Поверь мне, кому угодно в этом проклятом замке может понадобится нянька, но этим человеком точно буду не я. — Щеночек значит? — парень вопросительно изгибает бровь. Это серьезно единственное, что он сумел вынести из всего только что сказанного? — Щеночек, — лёгкий утвердительный кивок и как нельзя более довольный собой вид. Луи ни о чем не жалеет. Луи сначала думает, а потом делает. Луи никогда не покажет, что он в замешательстве. Луи никому не расскажет, что прозвище вырвалось случайно. — Ты ведь можешь присоединиться к нам, ты же знаешь? Потому что, если вдруг тебе кажется, что ты будешь лишним, ты не будешь. На самом деле ты очень смешной, и нам очень понравился… — парень выглядит настолько неловко, что Луи не может не улыбнуться и не поспешить побыстрее успокоить его. — Я похож на человека, страдающего неуверенностью в себе и стеснительностью? Да я самый прекрасный человек в этом замке, кто вообще не захочет делить одну компанию со мной? — Томлинсон задорно подмигивает, падая на несчастную кровать мешком с картофелем. — К тому же я правда не голоден. — Говоря по правде, ты сильно напоминаешь мне того, кто с уверенностью готов поддержать флирт от человека, которого он знает меньше десяти минут, не так ли? — Луи резким рывком вдыхает воздух, закашливаясь, а вот чертов Щеночек выглядит до одури довольным собой. И вновь Лиам умудряется со скоростью света переключить эмоции и ход мыслей. С ума сойти, вот же гад. — Так это был флирт? — после секундного молчания непринужденно бросает Луи, на самом деле со скрытым интересом следя за реакцией парня. — А что ты? Парня ревнуешь? — Чистой воды, но, — Лиам запинается, словно подыскивая нужные слова, и уже не так уверенно продолжает, полностью игнорируя второй заданный вопрос, — не принимай на свой счёт — он так со всеми. Я не хочу сказать, что ты слишком плох для фл… — Я так и подумал, да, не продолжай. Я учту, хотя это и впрямь звучит слегка обидно, — Луи неопределенно хмыкает, пожимая плечами, а потом добавляет. — Вру, это определенно разбило бы мне сердце, не знай я, что достоин большего, чем паренёк из королевской гвардии. Мордашка у него, конечно, очень симпатичная, но оставлю его тебе. Так или иначе, но тебе и впрямь пора, Пейно. — Да, точно. Я должен уходить, но правда зайду к тебе чуть позже. Хочу познакомить тебя кое с кем, — говоря это, Щеночек уже разворачивается к двери и выходит из комнаты, когда Томлинсон, неожиданно даже для самого себя, окликает его: — Я…это… Спасибо тебе. Ну, ты знаешь, за сегодняшнюю помощь во всем и за вчерашнее терпение. — оказывается, благодарить малознакомых людей — самое неловкое занятие, которое парень может себе представить. — И за будущие ошибки тоже извини: я умею быть придурком и лажать. — Поверь мне, ты не тот человек, мысль о помощи которому вызывает внутри меня отторжение, — боги, у этого человека глаза буквально светятся добротой, такое вообще бывает? Они обмениваются о-боги-это-что-почти-дружескими полуулыбками, и Пейн поспешно покидает комнату Луи, гонимый своим голодным желудком. В ту секунду Томлинсон уверяется в том, что хочет видеть Лиама Пейна и Зейна Малика как своих друзей. Для этого ещё очень и очень рано, но Луи иррационально быстро проникается к этим странным парням симпатией. Остаток дня проходит ещё спокойнее: в основном Луи разбирает свои вещи, раскладывая их в только Богу и ему известном порядке, который, по правде, скорее выглядит как хаос из предметов одежды, листов и книг. Ближе к вечеру — Томлинсон, однако же, не мог точно сказать, насколько ближе к вечеру, потому что из окна этой комнаты солнце после полудня не проглядывается, а часов, по его личным наблюдениям, в комнате нет — заглядывает Лиам, который заходит узнать, как Луи себя чувствует перед тем, как отправиться на свою смену. Это было настолько мило, что парень правда не знает, что ему хочется сделать больше: обнять Щеночка или сказать что-то подкалывающее в сторону его излишней опеки (это можно считать опекой?). Вещи, разложенные в слабой попытке создать что-то наподобие классификации на кровати, заставляют Лиама протяжно фыркнуть: — Говоришь, не нужна была помощь? — саркастично произносит он, садясь на кровать и оглядывая комнату по ее небольшому периметру. — Мне кажется, или итог твоего сражения с собственной неряшливостью предрешён. Не находишь, что было бы легче, сложи ты все вещи ещё дома? — Во-первых, проиграна битва, а не война, — Луи самодовольно улыбается, словно и впрямь говорит что-то очень мудрое. — К тому же, в жизни не поверю, что ты сделал бы это лучше меня. — Лучше тебя это сделал бы даже принц Гарри, а он, между прочим, в последний раз брал в руку тряпку, чтобы отгонять ею мошкару на Красном пляже семь лет назад, — Луи глупо хихикает, прикрывая рот рукой и опираясь спиной на каркас кровати. — Кстати о принце Гарри: я говорил с Саймоном о тебе, и он сказал тебе прийти завтра в его кабинет, — увидев вмиг слегка распахнувшиеся от паники глаза парня, Лиам поспешно продолжает. Его можно было бы назвать сочувствующим, если бы не едва заметные огоньки издёвки в его глазах. — Я провожу тебя и буду где-то поблизости в первый раз. Саймон не так плох, если не считать того, что он буквально самый сварливый человек в замке, но отношения с ним лучше не портить. Я хотел, чтобы вы встретились сегодня, но потом подумал, что тебе будет лучше передохнуть перед встречей. — Что, неужели сварливей «хранителя ключей»? «Если я увижу, что ты шаришься там, где тебе шариться не стоит, вылетишь из замка. Поверь, у меня здесь есть некоторая власть», — Луи скрипит, хмуря брови в довольно убогой попытке спародировать старичка-ключника и весело толкая плечом парня, который умудрился каким-то образом переместиться к Томлинсону на пол. Теперь они сидят, фактически опираясь на спины друг друга. Вокруг них разложено множество разнообразных вещей, а Лиам в почти полном обмундировании (подумать только, Щеночек в латах) до крайности неуклюж, но Луи правда не против снова разложить все по местам, если ему будет даваться шанс чувствовать себя настолько комфортно, насколько он чувствует себя прямо сейчас. Однако же, Лиам, кажется, веселья и умиротворения Томлинсона не разделяет. — Луи, тебе правда лучше не знать, насколько сварлив может быть Саймон, — Пейн феноменально серьёзен, что моментально заставляет Луи передёрнуться, мысленно ставя галочку возле «Не шутить и не выёживаться перед я-не-знаю-кто-ты-такой-но-уже-побаиваюсь Саймоном». — Он как раз один из тех людей, одно слово которых может выгнать тебя из дворца. И закрыть ворота перед твоим носом. К счастью или несчастью, но его мнение имеет очень большое значение для короля, а потом постарайся не налажать, прошу. — Учту. Ладно, ты смог меня запугать — теперь я точно облажаюсь, — после нескольких секунд молчания он неловко продолжает. — А кто такой этот Саймон? Если он настолько влиятелен, почему о нем никто не знает? Ну, из обычных людей. — Обычные люди много кого не знают, особенно таких, как Саймон. Саймон Коуэлл — это кто-то вроде подпольного командира, он управляет всеми теми, кто прислуживает королевской семье. Звучит странно, но этот мужчина как пункт отсева, — парень объясняет настолько вдумчиво и спокойно, что Луи правда остаётся лишь восхищаться. — Если тебе позволили прислуживать королю, к примеру, то тебе придется ещё получить одобрение от Саймона. Что не так просто. Не знаю, почему, но король с королевой питают к нему очень теплые чувства, поэтому все здесь проходит через его руки. — Но ведь я не собираюсь прислуживать королю или королеве. Или, — Луи делает небольшую паузу, — собираюсь? — Парень, ты будешь допущен непосредственно к наследному принцу, конечно, тебя хотят проверить. Ты же запросто можешь ему навредить при желании. — Но я не хочу ему навредить… — Я может и могу в это поверить, но не королевская чета. Им нужно знать наверняка. — Что ж, это справедливо, — Луи хмыкает, не отвлекаясь от перебирания листочков с набросками, которые так и остались лишь набросками. Он не знает, почему их взял с собой: наверное, парень думал, что с ними и хаосом, которые они создают будучи незаконченными, он будет чувствовать себя как дома. Щеночек достаточно продолжительное время молчит, видимо думая о чем-то своем, но потом его взгляд падает на листы в руках Томлинсона, и он снова подаёт голос, звуча уже менее уверенно. — Почему у тебя столько недорисованных? Это же просто прекрасно, — неловкая пауза — зачем оставлять их на полпути? — Я не знаю, не могу сказать точно… — Луи впивается в листок в своих руках долгим пронзительным взглядом, не поднимая головы от эскиза розы и кинжала, который он когда-то набросал прямо в лавке, пока покупатели были заняты тканями. Ответ выходит неожиданно откровенным, что заставляет его смутиться. — Я просто… Знаешь, это очень странно, но ты просто теряешь тот запал, который у тебя был. Как по щелчку ты осознаешь, что это не то, что ты хочешь и ты не можешь заставить себя продолжить. Это очень странно и глупо, но у меня никогда, за всю мою жизнь, не было долгого вдохновения: оно мимолётное и каждый раз я верю, что вот оно — то, что мне необходимо, но каждый раз это что-то просто перерезается на корню, оставляя зачастую незаконченный эскиз и чувство опустошенности. Долгие секунды тишины почти ощутимы, и Луи уже заранее ненавидит тот разговор, который последует дальше. Он приехал сюда не за тем, чтобы заниматься самокопанием. — Получается, нам с Зейни не ждать рисунков его прекрасного наглого личика? Обидно, конечно, — Томлинсон моментально поднимает голову и поворачивается корпусом в сторону Лиама, искренне недоумевая. Пейн заговорщически ухмыляется краем губ, не отводя взгляда от лица Луи. Щеночек на деле гораздо менее простодушный, чем хочет показаться на первый взгляд. И не сказать, что это сильно радует самого Луи. Однако же спустя мгновение тишины Лиам, словно прочитав немой вопрос в глаза Томлинсона и пощадив нервные клетки парня, медленно продолжает. — Знаешь, сложно было не заметить те восхищённые взгляды, которые ты кидал на Малика. Ты выглядел так, словно хочешь ткнуть в него пальцем, просто чтобы проверить, не является ли он скульптурой. Молчание затягивается, и Луи все сильнее хочется сказать хоть что-то в свое оправдание, но, если уж быть честными, Щеночек, несмотря на всю свою напускную бестактность, абсолютно прав — Томлинсон имеет привычку не замечать всей неловкости рассматривания малознакомого человека, и обычно у парня никогда не появляется желание врать людям, он совершенно честен: да, мне нравится твой внешний вид, да, ты эстетически красив, и, да, я был бы рад тебя нарисовать. Если человек ужасается на подобное, Луи, не задумываясь, отступает. Но здесь дела обстоят несколько по-иному: спугнуть единственных своих знакомых в этом замке своим странным поведением ой как не хочется. Поэтому Луи просто глупо молчит первые секунды, пытаясь подобрать хоть что-то, чтобы не звучало настолько неловко. Затем, решив все же использовать свою привычную тактику, очаровательно улыбается и, подмигивая, заявляет: — Я так и думал первые минуты. По правде, я до сих пор не особо уверился в обратном. — Ты слишком очевиден, когда пытаешься быть неочевидным, — Щеночек запрокидывает голову, отсмеиваясь и наблюдая за шатеном краем глаз. Ей-богу, Луи его ненавидит. — Но, говоря начистоту, я и сам не всегда верю в его существование. Он слишком красивый, чтобы быть тем идиотом, которым он является. — Во-первых, Пейно, мне нечего скрывать — я что, не имею права смотреть на что-то, что кажется мне красивым? — Луи щурится, словно осуждая. Лиам выглядит не больно то и пристыженным. — Даже нарисуй я когда-нибудь его, вряд ли бы вы это увидели. Можешь не надеется. Прозвучало по-ребячески, но Томлинсон считает хорошим знаком то, что Щеночек не выглядит раздражённым. Поэтому Луи пробует задать вопрос, давно вертевшийся у него на языке, но все никак не имевший возможности найти выход: — А кто такой принц Гарри? Нет, в плане, я, конечно же, знаю, кто такой принц Гарри, но, черт, я не то… — Парень, эй-эй, расслабься, я тебя понял, — Лиам вновь улыбается и продолжает, наблюдая за своими руками, перекатывающими баночку краски (откуда он вообще её вытащил?). — Не сказать, чтобы мне приходилось часто сталкиваться напрямую с королевской семьёй, но они всегда были предельно вежливы со всеми. Особенно принц Гарри с принцессой Джеммой. На банкетах он взял за привычку обходить всех солдат, расставленных по периметру зала для защиты, и спрашивать, не хотят ли они воду или что-нибудь перекусить, — Луи закусывает губу, чтобы не начать глупо улыбаться. — Он постоянно пытается сбежать вместе со своим лучшим другом в пригородные деревеньки, чтобы раздавать зерно и прочие мелкие полезные крупы. Самое удивительное, что парень наотрез отказывается брать с собой кого-то кроме сэра Хорана, заявляя, что униформа распугивает людей. Говорит, что не хочет, чтобы люди его боялись. Очаровательный парень, на самом деле. Шатен слышал много хорошего о королевской семье и, в целом, никогда не считал их отрицательными персонажами, но в большинстве своем сказанное людьми хорошее Томлинсон интерпретировал именно как лесть, а не как настоящее восхищение. Но словам нет смысла быть лестью, и Луи искренне радуется за свою страну: если будущее за подрастающим поколением, то будущее страны в хороших руках. — Неужели солдаты так легко соглашались брать еду? Это разрешено? — получив отрицательное покачивание головой, Луи продолжает закидывать несчастного парня. — И что же тогда? Он успокоился на этом? — Ох, нет, Гарри ещё долго пытался всучить нам что-то, а в конечном итоге даже стоял на холоде вместе с солдатами просто потому, что это, по его мнению, не по-человечески, что они «там стоят в одиночестве, пока все внутри веселятся». Принц каждый раз выкидывает нечто подобное. Постоянно порывается сбежать к нам на нижние этажи. Иногда даже обедает с нами на кухне, пока королева Энн не вспоминает о существовании сына и не присылает кого-то по его душу. У этого парня историй вагон и маленькая тележка, в то время как принцесса Джемма представляет собой ходячее олицетворение идеальной королевы, — лицо Щеночка выражает настолько явное искреннее восхищение и гордость, стоит ему заговорить о королевской дочери, словно он буквально боготворит её. — Ты бы видел то, как она держалась, когда король позволил ей самой организовывать благотворительный вечер для детей-сирот. Я в этом замке больше десяти лет, но ни разу за это время не видел, чтобы она создавала родителям хоть какие-то проблемы. Некоторые рождены, чтобы быть королевами. — Наверное ужасно сознавать, что за каждым твоим шагом и решением следят тысячи тысяч глаз, — Луи нельзя назвать необщительным или замкнутым человеком от слова вообще, но мысль о постоянном нахождении под прицелами чьих-то взглядом вызывало отвращение. Парень даже представлять не хотел, каково этим людям. — Не скажу, насколько им тяжело, так как я вижу их обычно лишь мимоходом, но могу с уверенностью сказать то, что на вид держатся они отлично. Эти двое словно были рождены для того, чтобы все взгляды были обращены к ним. Они совершенно разные, но эта черта их объединяет. — Они близки? — Луи чувствует, что вопрос уже не столько любопытствующий со скуки, сколько сильно заинтересованный. — Ближе, чем я когда-либо смогу быть с кем-то. Висит недолгое молчание, потому что никто из них не знает, что можно или нужно сказать. Томлинсон мог бы привыкнуть к тому, чтобы сидеть в подобном уютном молчании. Наконец Луи, скорее для себя, чем для сидящего бок о бок с ним парня, усмехаясь, тихо говорит: — Наверное, мне все же повезло, что именно меня привели сюда. Попытка разбавить тишину, образовавшуюся после последней реплики Щеночка, не сказать, чтобы проваливается: Лиам вновь коротко смеётся (непонятно, правда, почему) и отвечает все ещё немного подрагивающим от смеха голосом (этот человек хоть иногда излучает что-то, кроме радости? Не то, чтобы Луи хочет это проверять, но вот здоровый интерес в нем все же разгорается): — Ты серьезно ещё говоришь «наверное»? Тебе буквально дали шанс всей твоей жизни, а все, что ты можешь сказать — это «наверное, все не так плохо»? — Луи пожимает плечами, словно, не понимая смысла претензии. — Наверное, — Томлинсон гордится собой, как никогда, потому что у него получается довольно сносно скрыть распирающий его смешок, выговаривая одно чертово слово. — Господь милостивый, ты неисправим! — Луи чувствует вполне ощутимый толчок в бок прежде, чем они оба заходятся в смехе.***
Иногда Луи искренне ненавидит свой организм. Этот день определённо входит в число подобных «иногда». Это он осознаёт со всей ясностью, когда просыпается на утро с ломотой во всем теле, с пересохшим горлом и головной болью, настолько ужасной, что сил хватает ровно лишь на то, чтобы подняться с кровати и, попытавшись в течение долгих пары секунд удерживать равновесие, повалиться обратно на кровать. Ещё достаточно рано: солнце почти не освещает внутренний дворик, который проглядывается из его окна, да и людей во дворике, на протяжении всего дня обычно под завязку набитом прислугой, не так много. Это значит, что сердце королевства только недавно начало просыпаться, что даёт Луи вполне явное преимущество, ведь так у него появляется чуть больше времени на то, чтобы собрать себя воедино. Томлинсон знает, что Лиам должен зайти за ним к одиннадцати, но вот времени здесь и сейчас Луи узнать, лёжа в кровати, не может. Теперь он мог с уверенностью сказать, что знает, что с людьми делает их нервозность. Несмотря на все кричащее отрицание его организмом любой возможности встать с кровати, он с трудом поднимается и направляется на поиски чистой воды детскими шажками, гонимый желанием привести свой бардак на голове и лице в порядок. В конце концов, ему получается успокоить себя мыслью, что эти пару дней, вероятно, самые важные и решающие за его ближайшие десятки лет, а потому находит в себе силы (нечеловеческие!!!) не вернуться в постель и не начать себя жалеть. Прекрасно! Его мозг, обычно способный отключаться на много часов дольше положенного, сейчас решает, что просыпаться в половину седьмого утра — отличная идея. Таким образом, Луи уже к семи часам утра, направляясь позавтракать в дворцовую кухню, может рвать на себе волосы от ожидания худшего. К счастью или нет, но на кухне Лиама не оказывается. Помещение же, несмотря на ранний час, неожиданно, оказывается забито людьми, которые довольно бодро (Луи хочется также) занимаются каждый своим делом. Первые интенсивно что-то перемешивают в больших мисках, а другие, в свою очередь, интенсивно прибирают то, что натворили в творческом запале первые. Услышав свое имя, произнесённое достаточно громко, чтобы парочка поваров недовольно обернулись, Луи оглядывается и видит сидящего в углу Зейна, поедающего что-то, обильно обсыпанное со всех сторон сахарной пудрой. Видок у парня очень вымотанный и помятый, но Томлинсон в очередной раз не может не удивиться тому, что даже сонный и испачканный сахаром Малик выглядит просто великолепно. Луи считает это вселенской несправедливостью. — Как спалось на новом месте? — не успевает Луи подойти к столику, за которым восседает Зейн, как тот уже пододвигает ему небольшую тарелку с выпечкой, которую он сам успел опустошить почти наполовину. Живот Луи на столь щедрое предложение присоединиться реагирует очень положительно, всеми правдами и неправдами пытаясь показать, насколько парень на самом деле голоден. Только пережевав достаточно внушительный кусок хлеба с изюмом, Томлинсон находит в себе достаточно желания ответить на заданный вопрос: — Чувствую себя так, словно провел всю ночь в таверне в обнимку с бутылкой чего-то очень дешёвого и некачественного, а не в кровати. А ты? — потом не без осадка самодовольства добавляет, — Выглядишь не очень. — К сожалению, я всю ночь проторчал на охране внешних ворот. Чуть не уснул, к тому же, что стало для Лиама поводом считать себя главным и отдавать указания, — не сговариваясь, парни усмехаются, думая о Щеночке, ругающем кого-то с серьезным видом. — И, брось, мы оба прекрасно знаем, что я выгляжу просто великолепно. — Много чести, — Луи усмехается и надеется, что это выглядит не слишком смешно, когда весь его рот, скорее всего, сейчас вымазан в пудре. — Где Лиам? Он должен был познакомить меня с… как его там звали… Саймоном вроде? — Саймоном? Ох, сочувствую, — словно почувствовав шквал надвигающихся вопросов, продолжает, не давая Луи их сформулировать. — Пейно спит и будет отсыпаться часов до десяти. Этот парень не имеет привычки опаздывать, но раньше назначенного времени можешь его не ждать. Он дежурил всю ночь, и я представить себе не могу, как в дни, подобные этому, Лиам все ещё продолжает держаться на ногах. — А ты, что, не дежурил? — Моя смена была только до четырех утра за счёт того, что Пейно стоит несколько выше, — Зейн пренебрежительно фыркает. — К тому же я сумел немного поспать до нее, а он все утро носился по замку, — где-то глубоко внутри Луи чувствует укол вины, — а потом убежал за чем-то в нижний город. Томлинсон, достав откуда-то стул, устраивается прямо рядом с Зейном у стены, откуда открывается волшебный вид на снующих туда и сюда людей. Тарелка довольно быстро пустеет, но сам парень чувствует себя значительно лучше, доедая последнее пирожное с чем-то вроде абрикосового джема. Томлинсон хочет задать много вопросов о Саймоне и их с Лиамом неоднозначной реакции на упоминание о нем, но, раздумывая о правильной постановке вопроса, он слышит оглушительный грохот, раздавшийся за неприметной дубовой дверью. Зейн подскакивает на ноги моментально, Луи следует за ним, передёргиваясь на секунду от неожиданности, но в ту же минуту они, уже успокоившись, садятся обратно. Дверь отворяется, и сначала в проёме появляется только раскрасневшееся лицо, а потом и его обладатель. Неловким движением толкнув дверь, чтобы та распахнулась полностью, в комнату входит высокий парень, виновато смотрящий в пол и ежесекундно убирающий с лица густые шоколадные кудри (тут вообще есть хоть кто-то несимпатичный?). За ним на полу можно различить осколки чего-то большого и белого. Парень держит руки перед собой и, не рискуя поднять глаза, беспрерывно крутит массивный перстень на указательном пальце. Несмотря на столь ошеломляющее и нелепое появление, есть что-то ещё, что крайне заинтересовывает Луи. Этот парень с каждой секундой нахождения в помещении кухни все больше и больше напоминает ему кого-то, чей образ смутно начинает вырисовываться в памяти художника. Томлинсон слышит откуда-то справа от себя протяжный звук, который Луи определял не то как смешок, не то как фырканье от Зейна, который и не пытается скрыть свое удовольствие от открывающейся ему картины. Луи даже не оборачивается, продолжая без зазрения совести разглядывать пришедшего, в бесплодных попытках вспомнить, где он мог его видеть. — О Господи, принц Гарри! Вы не поранились, я надеюсь? — Луи прекрасно слышит сказанное и в течение пяти секунд глупо хлопает ресницами, пытаясь переварить тот факт, что он буквально не узнал принца своего королевства, к которому в ту же секунду подбегают несколько человек, одна из которых начинает обеспокоенно разглядывать его в поисках повреждений. Несколько других уже бесшумно собирают осколки за его спиной, но Гарри, поглощённый рассматриванием собственных пальцев и, видимо, самокопанием, этого не видит. Он лишь усердно качает головой, так, чтобы его и без того находящиеся в состоянии хаоса волосы превратились в сплошное гнездо: — Нет, нет, со мной все отлично. Боже, извините, я правда…не знаю, как… Извините-извините, давайте я приберу тут все, — он полный решимости поворачивается обратно к двери, и Луи, хоть и видит лишь его профиль, может поклясться, что в глазах у него плескаются непонимание и ужас. — Нет-нет! Что вы делаете? Я должен убрать, это я натворил. Боже, извините… — Гарри, милый, пожалуйста, успокойся, не произошло ровно ничего страшного, — к принцу подходит какая-то женщина лет пятидесяти. Кухарка мягко и успокаивающе улыбается, кладя ладонь на плечо парню (для этого ей приходится встать на носочки, но от этого мягкого жеста парень и впрямь заметно расслабляется), — Тебе просто следует в следующий раз быть поосторожнее ради себя же. Ну, так что случилось, что ты так мчался? Разговор, как и вся сцена, с места, где сидит Луи, проглядывается очень хорошо, но парень, как бы ему не хочется узнать причину погрома, привычку подслушивать не имеет, а потому нехотя возвращается мысленно к Малику и их разговору, успев услышать лишь отрывки вроде «Найл», «утром» и «видели». Повернувшись к Зейну, Томлинсон застает его в полной скуке и бездействии. Разбитая ваза, кажется, его ничуть не смущает, и он с легкой ничего не выражающей полуулыбкой подушечкой пальца собирает с тарелки оставшиеся крошки, выглядя абсолютно не заинтересованным ни в чем, кроме этого дела. — Так это и есть принц? — Как ты догадался, — не поднимая глаз с тарелки, издаёт саркастический смешок Зейн. — Будто ты ни разу его не видел. — Видел, но… — Луи кидает очередной взгляд исподлобья. Гарри, видимо уже успев забыть о инциденте пятиминутной давности, со всей серьёзностью пытается размешивать что-то в чаше, от усердия высунув язык и полностью сосредоточенный на работе, которую ему дала кухарка. Томлинсон не сдерживает улыбку, но продолжает говорить, — в последний раз, когда мне выдалась такая возможность, мне едва было девятнадцать. Он сильно изменился. — Я, конечно, знаю, что у творческий личностей часто все сложно с наукой и всеми ее проявлениями, но, поверь мне — абсолютно логично, что люди имеют свойство взрослеть. — Также абсолютно логично, когда один человек начинает нести околесицу, на следующий день он находит рядом со своей кроватью нелицеприятный сюрпризик, — предательский взгляд, каждый раз возвращающийся к тонкому профилю принца, не даёт придумать нормальную шутку. Луи остаётся только смириться с этим. — И что за сюрпризик? Нарисуешь меня голым, пока я буду спать? — Зейн, видимо желая толкнуть Томлинсона в бок, поддается телом в его сторону, но, не сумев удержаться, чуть не валится на пол вместе с несчастным неповинным ни в чем стулом. Не придав этому значение, он коротко смеется, — Ой, считай, что это было наказанием от Господа за то, что я обижаю бедных художников. Хоть Зейн и сумел удержаться, но это создает шум. Предмет слежки настолько стремительно поднимает голову от миски, что Луи, поглощённый разглядыванием парня, ничего не успевает сделать, оказываясь пойманным с поличным. Первой мыслью Томлинсона то, что это, наверное, самый неловкий из всех разов, когда его ловили за разглядыванием людей. Обычно люди реагируют на правду о причине очень по-разному: от спокойного «да ладно тебе, бывает» до «как ты можешь извращенец», а здесь его нельзя было назвать среднестатистическим человеком — это принц. К нему не подойдёшь и не скажешь, что он выглядит как скульптура, а Луи известный ценитель прекрасного. Но ведь этот факт не менял того, что его черты лица словно были выточены из мрамора каким-то безумно талантливым скульптором. Вторую лидирующую в его опустевшей вмиг черепной коробке позицию в его голове занимает мысль о том, что ему очень и очень стыдно, но даже в тот момент он не может заставить себя не смотреть. Даже тогда, когда взгляд принца Гарри, задержавшись на пару секунд на его лице, скользит дальше и натыкается на все ещё посмеивавшегося Зейна, Луи продолжает смотреть. Он в ту же секунду берет свои слова обратно: он не просто ценитель прекрасного, Луи Томлинсон — самый большой фанат прекрасного, и он понятия не имеет, как так вышло, но в этом замке все и вся будто сотканы из искусства. На фоне всего этого, он счастлив быть тем, кто имеет возможность все это перенести на бумагу. Правда, при взгляде на этого парня у самого Луи возникает немало сомнений, способен ли он на это. На удивление, Зейн, поймав взгляд принца, тепло улыбается и кивает, как бы здороваясь. К ещё большему удивлению, принц делает тоже самое, кивая чуть более незаметно и с улыбкой возвращаясь к своей работе. Сказать по правде, он серьезно ожидает немного другого от отношений между более высокими по статусу людьми и их слугами. Не того, что они здороваются улыбками. — Я тебя прокляну, если ты сейчас же не скажешь, какого черта почти коронованный принц бегает по служебным помещениям, ломая посуду и помогая готовить кухаркам, — Луи продолжает кидать редкие (частые, с периодичностью в двадцать секунд, по правде) взгляды на чужое лицо, но теперь все его мысль сконцентрированы на разговоре с Маликом. — Он ребенок, — просто отвечает Зейн, пожимая плечами, словно не видит в подобном поведении абсолютно ничего иррационального. — К тому же, кому бы не было скучно в компании тех снобов, с которыми ему приходится проводить так много времени. — Поэтому он бегает по замку в поисках веселья? — Луи помнит, что Щеночек рассказывал нечто подобное вчера, но не мог уже вспомнить, что конкретно. — К тому же, я понять не могу, где ты в нем увидел ребёнка — этот парень не выглядит так, будто может в любой момент сесть на пол и заплакать, крича о своем желании поесть шоколад. — Внешний вид обманчив, — темноволосый выглядит непозволительно спокойно все время их разговора, но что-то в интонации сказанных слов подсказывает Луи, что он внутри крайне потешается над новым знакомым. — Я, вот, тоже думал, что ты не ищешь лёгкой наживы! Думал, что у нас может что-то получится! А тут замаячил кто-то побогаче и повлиятельнее, и помоложе, и ты вмиг забываешь о моем существовании. Сердце разбито, душа растоптана, а карман пуст! К тому же стул почти сломан! — Ещё слово, и, клянусь, я нарисую тебя в максимально позорном наряде и размещу эти рисунки в произвольном порядке по всему замку. — Слабовато, Томлинсон, Пейно вот уже год обещает заполнить всю нашу комнату ночью лилиями, потому что на них у меня жуткая аллергия. — Прозаичность и романтичность Щеночка не спасет тебя от участи быть обсмеянным рисунками, Зейни, даже не старайся. Вместо ответа Зейн громко хохочет над словами Луи, кажется, и в грош не ставя его угрозы.***
Саймоном оказывается слегка полноватым мужчиной средних лет с постоянной колючей усмешкой, скользящей по его губам, стоит кому-то открыть рот. Он выглядит так, словно даже не старается слушать всё, о чем с ним говорит несчастный Лиам (помятый и растерянный со сна). Не то, чтобы Луи особо обижает плохое отношение к кому-либо, кроме себя, но это не мешает ему искренне недоумевать, как у этого мужчины получается выглядеть одновременно абсолютно доброжелательным, но при этом на подсознательной основе вызывать у него легкий неприятный осадок раздражения. Томлинсон предпочитает думать о чем-то другом, потому в который раз скользит взглядом по полкам и заставленным на них предметам. Ничего особенного: книги, снова книги и немного банок с непонятным содержанием. Парочка картин на стенах (не без самодовольства парень позволяет себе заметить, что подобные легкие пейзажи уже не представляют для него былой сложности). Парень уже было думает, что до него очереди не дойдет (Саймон и Лиам целиком погрузились в обсуждении какого-то случая, произошедшего вчера), но в один момент мужчина хлопает ладонями по своим коленям и, отвернувшись от Лиама, в упор глядит на Луи. Тот даже старается доброжелательно улыбнуться, но сейчас Саймон не выглядит особо приветливым и поспешно склоняется над бумагами, лежащими перед ним: — Итак, ты Луи Уильям Томлинсон, двадцати одного года, не женат, детей не имеешь, работаешь лавочником, имеешь большую семью, — после каждого высказывания мужчина поднимает голову от зачитываемого листа, смотрит на Луи, дожидаясь его подтверждения, а только затем продолжает, — мать и четверо детей, отца нет. Всё так? — Да, — парень слегка неуверенно кивает. — Все верно. — Хорошо, Луи Томлинсон, я буду честным и скажу, что твои работы очень понравились королю с королевой, — Луи, даже несмотря на свою установку держаться профессионально, лучезарно улыбается, пуская все старания коту под хвост, — но дело здесь не только в том, насколько красиво ты пишешь портреты или мажешь красками, а в том, насколько ты профессионален. Не думай, что ты единственный, кому повезло сидеть на этом стуле, дрожа от волнения — до тебя здесь побывало четверо, и, к сожалению, у нас больше нет времени на шутки. Портрет должен быть готов к коронации. — Да, я все понимаю, сэр, — Томлинсон кивает со всей возможной серьёзность — он и впрямь понимает. — Прекрасно, Луи, надеюсь на твое благоразумие. Будь умницей, слушайся дядю Саймона, и мы подружимся, — мужчина коротко и колюче смеётся, а затем, переведя взгляд на окно, хлопает в ладоши: — Итак, если мы расставили все точки над И в этом аспекте нашего «сотрудничества», стоит подойти к практической части: принц Гарольд будет коронован сразу после его двадцатилетия в феврале, и по традиции для него должен быть нарисован портрет в честь этого события, но Гарри, — Саймон чуть хмурится, словно ему не нравится даже думать об этом. — решил, что не желает быть нарисованным нашим проверенным человеком, и потому нам пришлось устроить весь этот цирк с конкурсами. От тебя требуется только выполнять свою работу — рисовать. И не отвлекаться ни на что, кроме этого. Ни на что, ты запомнил? Луи кивает снова, не зная, что на подобное ещё можно ответить, но Саймону, как оказалось, не нужно знать ничего, чтобы продолжать говорить о тех вещах, которые имели необходимость быть произнесенными. Нечто вроде стандартных фраз. — С оплатой проблем не будет, казна заплатит столько, сколько посчитаешь нужным (в разумных пределах, конечно), — мужчина поднимается со стула и обходит свой стол лишь только за тем, чтобы ободряюще похлопать Луи по плечу. — Главное, что ты должен сделать, когда приступишь к работе — понравится принцу с его несколько специфичными…кхм…взглядами. Он выглядит так, словно явно собирается что-то добавить, но нерешительный стук в дверь отвлёкает его от этих намерений. Спустя пару секунд дверь робко отворяется и в проёме появляется голова принца, который выглядит так словно не ожидает здесь увидеть кого-то. Под «здесь» Луи подразумевает всю их планету, настолько обескураженным тот выглядит. Лиам моментально подскакивает на ноги, за доли секунды меняясь в лице (со слегка напряжённой улыбки, блуждавшей по его губам, на сосредоточение и серьезность) и склоняясь в полупоклоне. Луи же знает, что делать, лишь в очень обобщенной теории, но панически следует примеру друга (Томлинсон же может так его называть?), тоже склоняя голову. Краем глаза парень видит, как глаза принца округляются, а затем он начинает интенсивно мотать головой: — Господи, Лиам, я же сотни раз говорил, что не стоит кланя… — принц резко замолкает, словно бы ему перекрыли воздух. Его взгляд направлен прямо на мужчину, все ещё стоящего возле плеча Луи, а челюсть плотно сжата. Он шумно сглатывает и продолжает, — Как бы то ни было, вы, кхм, можете подняться. Я зашёл всего на минуту, чтобы сказать, что отец вас ищет. Последнее, видимо, предназначается уже не им, а Саймону, потому что, подняв голову, Луи читает на лице «наставника всея дворца» недоумение. Нахмурив брови, Саймон непонимающе спрашивает: — А почему же опять пришел ты? Отец, что, не мог послать кого-то из слуг? Я ведь миллионы раз просил тебя не бегать по поручениям, — в интонации мужчины сквозит плохо скрываемое раздражение. Вопрос, кажется, застаёт Гарри врасплох, потому что тот упрямо сжимает губы и принимается тянуть пальцами завиток своих кудрей, словно подыскивая, что бы сказать. — Мне и без того нужно было зайти к тебе. Я пришел за нотами, — раздается через пару мгновений молчания. — Мама с Джеммой попросили меня сыграть им то, над чем мы работали эти дни. Низкий голос парня меняется почти незаметно, приобретая осадок какой-то детской обиды (на что ему обижаться-то?) и явного протеста. Луи бы не заметил этого вообще, не будь он так напряжен относительно всего на свете. На его нервах, наверное, вполне реально было бы сыграть, как на каком-то струнном инструменте. В таком состоянии его мозг предпочитает включаться на полную, подмечая абсолютно все. Чего нельзя было сказать о Саймоне, который, недовольно фыркнув, только в тот момент отходит от стула Луи и от самого Луи на безопасное расстояние (парень не признается, но в тот момент он впервые смог полноценно вздохнуть за пару минут). Мужчина же направляется к окну и махает принцу рукой, видимо, давая ему понять, чтобы он взял необходимые вещи. Через пару секунд томительного молчания, шуршания бумажек из угла, в котором, как оказалось, стоит рояль (либо у Луи топографическая слепота, либо топографический кретинизм, раз он умудряется не заметить эту громадину поначалу) и непонимающих переглядок с Лиамом все из того же угла подают голос: — Дядя, вас нужно ждать? Отец сказал, что вы должны прибыть так быстро, как возмо … — Я понял с первого раза, Гарольд. Я тебя услышал и приду, как только разберусь с очередным кандидатом, которого ты, скорее всего, отсеешь, — какая наглость! Да этот тип даже не развернулся к ним лицом! Мало того, что этот неприятный «дядя» даже не потрудился вспомнить, что парень в комнате и также, как и остальные, умеет слышать, так ещё и слова его привлекают к скромной персоне Луи все внимание принца Гарри, до того сосредоточенное то на Лиаме, то на его дяденьке, то на нотных листах. Томлинсон никогда не имел способности видеть спиной, но вот вполне ощутимый изучающий взгляд на себе чувствовать может запросто. Проглотив большую часть своего раздражения — всё-таки вылететь раньше времени он не хотел, да и Щеночек с его вполне красноречивым только-посмей-все-испортить-я-тебя-такими-стараяниями-сюда-привёл взглядом вполне неплохо заставляет прийти в себя — Луи натягивает вполне дружелюбную (наверное) улыбку и вклинивается в разговор: — Сэр, к счастью или нет, но после того, как я прощался с каждым членом своей семьи в течение часа, а их, между прочим, пятеро, не считая полгорода, которые пришли поглазеть на то, как меня увозят, я не готов возвращаться домой в ближайшие два месяца, — потом, повернувшись к принцу и, к своему глубокому удовлетворению, заметив паническую попытку того отвести взгляд (око за око, подсматривание за подсматривание), он совершенно бесцеремонно — в лучших традициях Луи Томлинсона — продолжает, обращаясь уже к нему: — Поэтому, если я не хочу вернуться к младшей сестре, которая лично поведала о своих намерениях устроить мне святую инквизицию, если я вернусь раньше, чем положено, нам с вами просто необходимо подружиться, Ваше Высочество, — Луи буквально слышит мысли Щеночка, уже рисущего его отъезд, и чувствует спиной пронзительный, скорее всего, раздражённый его наглостью (эта мысль подозрительно сильно греет его сердце) взгляд Саймона, но своих глаз от долговязой фигуры напротив не отводит. Он уже успевает попривыкнуть к полосе сравнительных удач в своей жизни, и, если для сохранения этой белой полосы ему всего-то необходимо чуть-чуть морально надавить на Его Высочество, Луи не хочет и не собирается придерживаться норм этики и морали. Этику и мораль придумали люди, а люди часто придумывают что-то глупое и бессмысленное. Кто-то же придумал младших сестер. Однако растерявшийся в первые секунды принц, кажется, успевает быстро сориентироваться и, вместо того, чтобы, по предположению самого Томлинсона, промямлить что-то невнятное в ответ, очаровательно улыбается, демонстрируя ямочку на левой щеке (а ведь Луи ещё секунду назад казалось, что он не может быть ещё идеальней), и непринужденно говорит: — Ну, что же, если вы не хотите возвращаться домой, то вам крупно повезло — Ваше Величество даёт простому смертному шанс увековечить мою красоту на холсте, — глаза парня озорно блестят и от этого зелёный цвет (черт, для глаз этого парнишки природа, кажется, создала новый оттенок зелёного) становится ещё насыщеннее и приковывает внимание Луи гораздо сильнее. Этот парень непозволительно очарователен. И, возможно, шатен правда хотел бы что-то на это ответить, но те секунды, который его мозг должен был потратить на раздумывание над ответом, он тратит на бессовестное разглядывание, потому его новоиспеченный «друг» продолжает. — К сожалению, мне и впрямь необходимо направится решать дела государственной важности, вы понимаете, потому с прискорбием оставляю вас с Саймоном. Он испаряется настолько стремительно, что Луи мог бы подумать, что ему просто привиделся этот вихрь из каштановых кудрей, больших оленьих глаз и очаровательной улыбки, если бы не слегка ошалелые взгляды, которыми его изредка одаривает Щеночек и не раздражение этого пренеприятного непонятно по какой причине Саймона. Тот тоже не затягивает, за что Луи ему благодарен, и почти сразу прощается с парнями, заявляя, что ждёт Томлинсона тут же к десяти и особо акцентирует внимание на том факте, что терпеть не может опоздания. Видимо, настолько не любит, что подчеркивает это четыре раза. Стоит им оказаться за дверью, как Лиам атаковывается таким огромным количеством вопросов, что Луи правда стало бы стыдно, если бы где-то подсознательно он не осознавал бы, что Щеночка его компания и довольно эксцентричная натура не напрягает вообще, учитывая то, что, как оказалось, все это время он занимается исключительной благотворительностью, таскаясь за Луи с терпением матери проблемного подростка. Приказа о том, чтобы следить за приехавшим художником и помогать ему во всем не поступало. Единственной его задачей было привести упрямую задницу Луи во дворец, что парень успешно выполнил, а значит все, что делает Щеночек, делается исключительно по доброте душевной, что заставляет Томлинсона полюбить этого паренька чуточку сильнее (Луи не знает, можно ли полюбить кого-то, кого знаешь меньше трех дней, но, если это возможно, то Лиам определённо первым в списке на то, чтобы его любили абсолютно все). — Какого черта принц зовёт этого неприятного типа дядей? — Луи не виноват, что из него рвется искреннее негодование: этот мужчина вызывает у него желание не то закатить глаза и нагрубить, не то спрятаться под одеяло и плакать. — Да тише ты! — Лиам шикает, косясь в сторону двери, от которой они ещё не отошли достаточно далеко, чтобы это было безопасно. — Во-первых, запомни, что здесь даже у стен есть уши, и, не хочешь провести остаток жизни за решёткой — умей не кричать о своей неприязни к людям, находящимся выше тебя. Во-вторых, Саймон очень близкий друг короля, но никто не знает точно, зачем Гарри зовёт его дядей. Твой вопрос себя исчерпал? Луи фыркает, потому что Щеночек говорит так пафосно, словно они собираются устроить дворцовый переворот, а не разговаривают по дороге к его спальне. Но, как бы сильно парень не хочет этого признавать, Лиам прав — необходимо научиться держать свой рот на замке. Сложно, но для Луи Томлинсона нет ничего невозможного. Луи надеется на это. — Кстати о Гарри. Боги, зачем ты просто не сказал мне, что вы так близки с принцем? — А мы близки? — голос щеночка звучал вопросительно и непонимающе, отчего у Луи чешутся руки от желании дать ему подзатыльник. — Не хлопай ресницами как идиот. Он знает твое имя. — И…? — Ему даже секунды не понадобилось, чтобы вспомнить, кто ты такой. — И что? — Да Господи! Пейно, дурья башка, не веди себя так, словно тебе вышибло все мозги. Как так вышло, что принц с тобой на «ты» и знает твое имя? — Ну, он знает имена всех… — Лиам говорит как человек, не понимающий сути вопроса и искренне пытающийся найти ответ, но проигрывающий. — То есть ты говоришь, что принц Гарри, ну, тот Гарри, который буквально принц целого государства, знает поименно всех в замке? — наверное, лицо Луи так красноречиво кричит о его сконфуженности, что, увидь себя парень со стороны, он рассмеялся бы, но Щеночек этого почему-то не делает. — Да? — голос друга звучит неуверенно, словно он по-прежнему не видит проблемы. — Наверное? — Бога ради! И служанок что ли? Сколько здесь людей? Тысяча? Больше? — Ну… Не могу сказать даже примерно, но с большей частью этих людей Гарри попросту ни разу не виделся. Так что, думаю, что имен многих он все же не знает, но я никогда не видел, чтобы он забывал чье-то, с кем хоть раз пересекался. — С ума сойти, я не мог запомнить имена моих постоянных клиентов, а тут принцы какие-то запоминают имена сотен людей, — Луи не должен так удивляться этому факту, но он не может ничего с собой поделать. — Чувствую себя ничтожным слабаком. Лиам коротко смеется, на ходу толкая шатена плечом. Кажется, он наконец понимает суть претензии и теперь скорее забавляется над реакцией Луи, нежели особо активно участвует в диалоге. — Ты и есть ничтожный слабак. Мне напомнить, как ещё вчера ты трусил приезжать сюда? — Я не трусил, а ты наглый лжец. — Я не наглый лжец, а ты трусил. — Заткнись. — Как мило с твой стороны. Мысленно Луи клянётся себе в том, что однажды кинет в голову парня что-нибудь тяжёлое. Мысли о том, чем Луи себя занять в последний свободный день так, чтобы не кусать локти от перенапряжения и ожидания, отпадает сам собой. Перед дверью в его комнату, облокотившись о каменную кладку, удобно расположился Зейн, скучающе вертящий в руках что-то, подозрительно напоминающее пергаментную бумагу. Завидев их, он лениво отталкивается от стены и с такой же медлительностью махает им рукой. — Ну, что, пришел собирать вещи? — С чего бы это? — Луи притворно цокает. — Потому что ты громкий, раздражающий и привлекающий слишком много внимания. Саймону такие не нравятся, — каждый эпитет в сторону шатена Малик выделяет картинным загибанием пальцев на ладони. Последнее сказанное, однако, произнесено слишком серьезным тоном, чтобы звучать исключительно как шутка, но у Томлинсона правда не было ни малейшего желания сейчас пытаться копать глубже, чем надо. — Правда? Мне показалось как раз обратное — он был мной абсолютно очарован, — отрасти Луи себе длинные волосы, он бы взмахнул ими для большей убедительности. — Впрочем, не могу его винить. Я не видел ни одного человека, который был бы мной не очарован. — Я, бесспорно, могу ошибаться, но Саймон, вроде как, назвал тебя «очередным кандидатом на вылет»? — в разговор вклинивается Лиам. — Но, могу сказать, что мой слух, конечно же, мог меня подвести. Зейн громко прыскает в кулак, довольно убого маскируя это под кашель. Парень тут же мысленно желает ему поперхнуться, закатывая глаза. Кругом были одни предатели, с которыми ему, несчастному Луи, приходится общаться. Вместо слов он пихает Зейна, которому все ещё очень смешно, в сторону, освобождая себе путь к двери и возится с массивным замком. Открыв дверь нараспашку, он делает неопределённый жест рукой, преувеличенно громко заявляя: — Что же, предатели и слепцы, к счастью для вас, вы мне ещё нужны. Проходите, чтобы я мог использовать ваши острые языки в своих корыстных целях. — Насколько корыстных по шкале от одного до десяти? — Зейн криво усмехается, всем своим видом крича о плохо скрываемой насмешке и не сдвигаясь с места ни на шаг. — Тебе и не снилось, Зейни, — Луи играет бровями и повторно кивает в сторону своей комнаты. В этот раз парни подчиняются. Насчёт корыстных целей Луи не шутил. Комната встречает их запахом чистоты, обычно нехарактерной для всего, что хоть как-то связано с Томлинсоном, и приятной прохладой. Возле открытого нараспашку (парень мысленно хлопает себя по лбу за свою забывчивость) стоит самодельная стойка для холста, над которой он работал более трёх недель, подгоняя ее под идеальные параметры для себя. Самое удобное ее свойство в том, что она довольно просто разбирается и, если в твою спонтанную голову придет мысль порисовать в любой точке города, перетащить ее не составляет никакого труда. Правда, в тот момент на нее в живописной пародии на обычный беспорядок в его комнате были накинуты некоторые рубашки, о которых Луи пообещал себе подумать позже, так как попросту не знает, куда их деть. Зайдя в комнату, парень в первую очередь быстрым шагом направляется закрывать окно (свежесть свежестью, а утреннее ужасное состояние, будто его оставили спать зимой в ангаре без верхней одежды, он помнит очень хорошо и повторять не хочет). К тому моменту, как он разворачивается обратно к друзьям (Луи же может так их называть?), те уже с крайне довольным видом располагаются на его кровати. Вытянутые ноги Зейна покоятся на коленях Щеночка, а голова с художественно растрепанными смоляными волосами (интересно, он специально стоит часами стоит перед зеркалом или в нем просто все слишком идеально?) облокочена о стену у изголовья. Лиам же предпочитает полулежать поперек. Таким образом, на его же собственной (говорить по правде, он провел на ней всего одну ночь и называть ее своей парень пока не может, но кто ему помешает?) кровати самому Луи не остается никакого места, а потому он, громко (возможно, чуть более артистично, чем было необходимо) фыркнув, мешком валится на каменный пол перед кроватью. Плитка ледяная, но все, что делает Луи — это ерзает немного, устраиваясь поудобнее. — Ты можешь сесть с нами, — предлагает Лиам, сконфуженно морща нос и хлопая по месту рядом с собой. Щеночек сильно преуменьшает габариты Луи. — Какая честь, — Луи не хочет быть грубым или отталкивающим, но назойливое фырканье все же вырывается из его рта само, не спрашивая у него разрешения. Парень пытается сгладить. — Щеночек, так или иначе, но в вашем коконе из конечностей нет абсолютно ничего привлекательного. — Я привлекателен, — невозмутимо заявляет Зейн, вклиниваясь в разговор. Словно бы именно его внешние данные и были предметом обсуждения. — Ровно настолько же, насколько я могу считать себя оперным певцом, — Луи не станет им говорить, что какой-никакой, но голос у него есть. — Ну, что же, я уверен, у тебя ангельский голос, — потом, вспомнив о чем-то, он протягивает руку куда-то себе за спину, вытягивая из-за пазухи тот самый свёрток, который Луи заприметил ещё на входе. В итоге, ничего особо интересного — овсяное печенье и пирожные с начинкой. — Будете? Томлинсона не нужно просить дважды–его рука и без того тянется к сладкому. Лиам тоже неуклюже пытается привстать и встряхнуть ноги Малика, чтобы взять угощение, но остановлен Зейном, который абсолютно бесцеремонно сует ему в рот большой отломленный кусок печенья. Лиам от неожиданности давится, Луи прыскает, начиная судорожно кашлять вслед за Щеночком. Через минуту Томлинсон, все ещё порядком охрипшим то ли от кашля, то ли от смеха голосом пытается сказать (что у него не очень и получается, учитывая то, насколько сильно прыгал его голос): — Шутки шутками, но я и впрямь столько всего не понимаю. У меня голова идёт кругом. — Конечно, задавай свои вопросы, — Луи определённо нравится то, насколько быстро Лиам может становится серьезным. Словно по щелчку пальцев он превращается из парня, который во все стороны разбрасывал крошки печенья, пытаясь откашляться и задыхаясь от смеха напополам, во внимательного слушателя с тёплыми заботливыми карими глазами. Возможно, только возможно, но где-то глубоко внутри Луи чувствует лёгкий укол зависти. — Какого черта вы ведёте себя так странно, когда дело касается Саймона? — Луи может быть параноиком, но он видит как на несколько секунд замирает рука Зейна, уже подносившая очередной кусок чего-то печеного ко рту. Видит, как Лиам слегка хмурит брови, то ли думая, что сказать, то ли не понимая, а на черт это вообще нужно Луи, обычному городскому парню, который настолько удачлив, чтобы попасть сюда. По правде, парень и сам силится это понять. — Вы буквально становитесь вот такими, — он неопределенно взмахивает рукой в их сторону, — каждый раз, когда о нем заводится разговор. — Я тебе уже рассказывал о нем, Луи, — бормочет спустя пару мгновений тишины Лиам. — Я знаю, хорошо? — парень трёт переносицу, пытаясь подобрать более правильные слова. –Ты говорил, почему он важен и бла-бла-бла, но я просто… Я не понимаю, должен ли я его недолюбливать, остерегаться или уважать. — Луи, поверь мне, ты успеешь познакомиться с ним поближе, особенно учитывая то, с кем ты должен работать, но единственное, что я могу сказать тебе точно, — Зейн выглядит слишком серьезным, отчего черты его лица резко заострились. Луи старается не думать об этом. Правда старается, — это то, что мы с тобой здесь не имеем никакого права иметь свое мнение про Саймона. Пол как-то резко кажется ему ещё более неудобным, и Луи ерзает, пытаясь устроиться покомфортнее. Происходящее ему не нравится. Очень и очень сильно. Хочется к реке и к детям с красивыми камушками. К Лотти с ее подколами, к маме с ее вкусной выпечкой по выходным и к девочкам с их утренними драками за платья для кукол. Какого черта здесь происходит? Да кто этот чертов мужчина? — Кхм, — Лиам коротко кашляет в смятении и, поднимая глаза от рукоятки меча, который он до того бездумно крутил внутри ножен, произносит деланно-весело. — Ещё вопросы? Хочешь узнать грязные секретики кухарки Сьюзен? Луи не тупой, Луи умеет улавливать момент, когда понимание того, что ты ничего не добьешься расспросами, преобладает над желанием знать правду. А потому Луи громко фыркает, заинтересованно поддается вперёд, поддевая по пути остатки печенья. — Слишком просто для моих ушей. — И что же не слишком просто для твоего величия? — Зейн говорит так спокойно и безразлично, что расслышать насмешливые нотки в его голосе почти невозможно. Но они есть. Вот же засранец. — Королевские сплетни! — Луи вскидывает руки для большего драматизма. — Хочу услышать все самое ужасное. — А ещё хочешь, чтобы завтра на рассвете меня с этим, — Лиам кивает в сторону Малика, который расслаблено улыбается, наблюдая за ними, — казнили за разглашение государственных тайн, которых нам даже нельзя было знать? — Щеночек, спроси себя, такая ли это большая цена, которую ты заплатишь за возможность сделать меня счастливым. — Думаю, что непомерная. — Ты звучишь так, будто тебе для меня жалко. — Жалко. — Пошел ты, Пейно. И дружка своего прихвати, — не выдерживая, Луи звонко смеется. Томлинсон не сознается, но, возможно, привыкнуть к подобным дням будет легче, чем он ожидал.
