Дожди-пистолеты

      Из белого Porsche 911 показывается женская нога, обутая в бежевые туфли на высоком каблуке. На брусчатку становится вторая, и из машины выходит рыжеволосая девушка в белом платье-футляре и такого же цвета пальто нараспашку. Захлопывает за собой дверь и улыбается, вдыхая воздух. Да уж, думает, сегодня настолько тепло, что можно было и не застёгиваться даже для неё, человека, легко заболевающего.       Мэри предвкушает, что скоро картина Юбера Робера окажется в её руках. Артём Андреевич несколько месяцев обещал её достать для их галереи, и только теперь мечта осуществилась.       — Здравствуйте, Артём Андреевич, — улыбается, входя в обитель искусствоведа. Седоволосый мужчина, чем-то напоминающий ей Чехова, улыбается и поправляет очки на кончике носа.       — Здравствуй, Мэри.       — Я приехала за Робером и занести за него деньги.       Вертухин как-то подозрительно отводит взгляд, и она начинает догадываться, что что-то, наверное, пойдёт не так.       — С картиной всё в порядке?       — Тут такое дело, Мэри…       — Да?       — Картину сегодня утром купили.       — Кто?       Она чувствует себя в передаче «Что? Где? Когда?». Артём Андреевич мнётся, снимает очки и начинает протирать их о край своего коричневого свитера.       — Я не смог отказать…       — Кто? Или покупатель пожелал остаться анонимным?       — Нет. Ты меня даже пристыдила.       — Скажете имя? — ей вся эта угадайка начинает надоедать, но Мэри отличается невероятным терпением, чтобы начать возмущаться. — Быть может, у меня получится связаться с ним и…       — Сергей Разумовский.       — Почему? — на это у неё лишь один вопрос.       — Предложили больше, — виновато тянет мужчина.       — Но почему… Да как?..       — Вот так вот, дорогая, в жизни бывает.       — Да мы же договаривались…       — Ты, душенька, птичка, — Артём Андреевич смотрит на неё как-то сочувственно. — Маленькая птичка. А иногда первым на место прилетает орёл. Он вне конкуренции. Птичку маленькую съест.       — У маленькой птички есть свои преимущества… — бормочет себе под нос и, вскинув голову так, что рыжие кудри рассыпаются по плечам, уже громче говорит: — Ладно. За сколько, говорите, картину отдали?       Он называет цену, и она чуть было не давится воздухом. Он предложил такую же сумму, только прибавил её к той, на которой сошлись они. «Ну мы же не миллиардеры! — со стоном мысленно восклицает, уперевшись взглядом на висевший на стене натюрморт. — Да как так можно! Юбер, конечно, талантлив, без сомнения, но предлагать такие деньги… Грабёж среди белого дня!»
       Видимо, просыпается совесть Артёма Андреевича, раз он предлагает:       — Быть может, другую картину приобретёшь?       — Нет, нужен был именно «Художник», — Мэри разочарованно улыбается и думает, что больше ей тут делать нечего. — Спасибо за предложение, Артём Андреевич.       «И за продажу картины тоже».       В машине её прорывает: она поджимает губы и набирает знакомый номер. Юра — безотказные уши, только ему она может признаться в своём провале и не получить осуждения.       Юра выслушивает её возмущения, не перебивает и подытоживает:       — Ты — не фанатка, а фанатичка, дорогуша.       — Юра!       — Что? Сдалась тебе эта картина, — она живо представляет, как он пожимает плечами. — Пусть висит на стене у этого… Как там его… Я забыл. Забыл, как его зовут.       — Ничего подобного! — возмущается Мэри. — Картина должна была достаться нам, я не понимаю, почему в последний момент её отдали Разумовскому.       — Денег больше предложил, вот и весь ответ. Тебе же сказал этот твой Вертухин. Смотри, как иронично.       — Но всё же уже было согласовано!       — Никому нельзя доверять, — философски изрекает старший брат. Она молчит, ожидая, что он ещё скажет, но он тоже ничего не произносит — думает, что она выскажется.       Она и высказывается.       Мэри говорит, вызывая у Юры смех:       — Чтобы твою Камаро у тебя увели. Тогда, наверное, ты меня поймёшь.       — Не трожь святое, — беззлобно парирует. — Успокойся. Навести его в офисе, поторгуйся, мне что, тебя всему учить надо? Быть может, согласится тебе картину продать. Поплачь, — добавляет, — мужчины не выносят женских слёз. Теряются.       — Массовик-затейник. Ладно, попробую что-нибудь сделать. Не хочу бабушку без картины оставлять, она же так долго её хотела.       — Давай, отпишись мне потом, как всё прошло. Вдруг придётся тебя из полиции забирать.       Мэри завершает звонок — препираться с Юрой можно до посинения, у него на каждое её слово найдётся пятьдесят своих. Но про то, чтобы навестить Разумовского, она думает — в конце концов, что мешает им спокойно переговорить и решить вопрос с «Художником?»       Охрана. Им мешает охрана, которая выставляет её, не давая к нему пробиться (хотя он может её принять, у него никаких встреч не назначено).       — Это просто возмутительно!       — Топай отсюда, краля, — второй охранник, коренастый и лысый, насмешливо оглядывает её с головы до ног, — пока мы добрые, знаешь ли.       — Я буду…       — Да-да-да, жаловаться ты будешь, — вступает в диалог первый. — Вас таких напыщенных, напомаженных и надушенных каждый день толпы под окнами стоят. Нам что теперь, всех пропускать?       «Это просто фиаско, — думает она, поджимая губы и садясь в машину. — Я, конечно, знала, что понедельник — день тяжёлый, но чтобы настолько… Ох».       В расстроенных чувствах она едет в галерею — а что ей ещё остаётся? Написать ему в личные сообщения? Смешно. Как будто у него есть время их читать.       В галерее кивком головы здоровается с посетителями, которые часто их навещают, и направляется в кабинет бабушки, в который входит, предварительно постучав и получив ответ. В кабинете пахнет шоколадными печеньями, и это немного расслабляет Мэри.       Прямо как в детстве.       Лана Николаевна Мавританская сидит за столом и, подняв голову от документов, тепло улыбается внучке.       — Привет, Мэри. Как встреча?       — Привет, бабушка. Никак — картину я так и не купила. Нас опередили, — Мэри садится в кресло перед столом. Лана Николаевна поднимается с места и подходит к ней, вставая позади и кладя ладони Мэри на плечи. — Артём Андреевич её с утра продал подороже.       — Ладно тебе, милая. Не расстраивайся. У нас не в первый раз картину из-под носа уводят.       — Ты давно её хотела. Я помню. И… Я не справилась.       Женщина качает головой, и в такт движениям качаются её изумрудные серьги.       — Мэри, это всё — материальное. Не зацикливайся. Купил кто-то другой? Значит, она ему нужнее. Подумай так и отпусти ситуацию. И, знаешь, найдём себе новую прелесть.       — Ты так спокойна.       — В последнее время Артём Андреевич что-то чудит, я не удивлена, что он так обошёлся. Весна, наверное, обострение. Надо будет ему напомнить, что так с клиентами, которых давно знаешь, обращаться не надо.       Мэри улыбается, чувствуя, как Лана Николаевна, приспустив её пальто, начинает массировать плечи. Как же ей хотелось быть такой, как бабушка! А ведь есть, чем восхищаться: волевая, уверенная в себе и прыткая для своего возраста. А сколько книжек она прочитала…. Мэри очень хочется хоть капельку быть на неё похожей, но, к сожалению, природа решила, видимо, отыграться на ней и на Юре.       Женщина, закончив массаж, направляется к столику, чтобы заварить чай. Щелкает кнопка чайника, раздаётся характерный звук закипания воды. Мэри снимает пальто, кидает его на диван, стаскивает туфли и с ногами забирается на кресло.       — Сейчас перекусим и снова кинемся в бой.       Раздаётся стук в дверь, и в кабинет входит Роксана, покачивая бёдрами. Мэри приподнимает бровь — порой ей кажется, что та забывает, где работает, и думает, что обслуживает кого-то в клубе.       — Лана Николаевна, — разговаривает, растягивая гласные и одёргивая короткую чёрную мини-юбку. — там привезли «Афродиту».       Зелёные глаза ставящей кружку с чаем для внучки на стол Ланы Николаевны загораются.       — Отлично!       — Тебе помочь?       — Нет, мы справимся. Сиди и пей чай. Полистай каталог, я отобрала, что хочу приобрести.       Мэри кивает и открывает небольшой сборник. Произведения античности, чтобы сомневался. Что поделать, если её и бабушку тянет к этому. Античность — стабильность, что-то нерушимое и неоспоримое; то, к чему люди и по сей день обращаются.       И есть в этом что-то величественное.       Мэри через полчаса возвращается к работе и старается не думать о своём провале с «Художником». В конце концов, ба права — на картине свет клином не сошёлся, найдут себе новое увлечение (или нового искусствоведа).       Когда она приседает на пять минут, чтобы передохнуть, к ней подходит, стуча каблуками, Роксана.       — Что такое? Что-то случилось?       — Нам там кое-что доставили. По размерам — картина.       — От кого?       Роксана пожимает плечами, перекатывая жевательную резинку с левой стороны на правую во рту.       — Анонимно.       Мэри поднимается и идёт следом за ней. Оказавшись перед картиной, отрывает кусок обёртки сверху справа и не верит своим глазам, когда видит кусок произведения искусства. Медленно опускается на корточки, разрывая плотную коричневую бумагу дальше.       Да быть того не может.       Роксана догадывается по замолчавшей Мэри, что у них перед глазами «Художник»:       — Это же та картина, которая…       — Да.       — Лана Николаевна будет рада. Отличная работа, Мэри!       — Ух ты…       — Кто там, говоришь, её у нас перехватил?       — Разумовский.       Роксана позади неё вздыхает, и Мэри чувствует, что ещё немного — и у неё задёргается глаз. Помощнице бабушке только повод дай — будет говорить об этом миллиардере если не часами, то годами. Раздражённо поморщилась, услышав, как застучали по экрану телефона пальцы Литвиновой.       — Роксана, вместо того, чтобы торчать в телефоне и следить за обновлениями Разумовского, лучше бы помогла мне, — старается произнести как можно спокойнее Мэри, жалея, что не может сорваться и отчитать её так, как это делает Лана Николаевна.       — А?       — Ты совсем от рук отбилась, надо будет бабушке сказать.       — Да я же не для себя слежу, — пожимает Роксана плечами.       Мэри оборачивается.       — Что?       — Что?       — Ро…       — Уже бегу! Кстати, на последней фотографии ты очень хороша, прямо…       — РОКСАНА! — не выдерживает Мавританская, и в конце хрипит, когда голос срывается и получается не грозный крик, а мышиный писк. Надо отдать должное Роксане — она не смеётся над этим, а наоборот, будто собирается.       — Прости, никаких больше телефонов в рабочее время.       — Спасибо, Роксана.       Мэри её восторга не разделяет: «Надо же, какой благородный». Она всё ещё обижена: на Артёма Андреевича, на себя (надо было не молча уйти, а хотя бы скандал устроить) и на этих двух идиотов-охранников, и на Разумовского, он же ведь знал, что картина уже обязана другим людям, что за желание обладать вещью несмотря ни на что?       Мэри поднимается с корточек и смотрит на картину, а затем довольно улыбается.       А она ведь своё получила.