Дожди-пистолеты

      Дима вытаскивает из контейнера приготовленные дома бутерброды и один протягивает Игорю, который разворачивает фольгу и жадно вцепляется зубами в еду. Стрелка ползла к трём часам; Гром только-только вернулся из больницы, куда ездил навещать Мэри.       — И как она? — спрашивает Дубин, подходя к чайнику на тумбочке и разливая кипяток по двум кружкам. — Пришла в себя?       — Да не особо.       — Почему?       — Упорно всем твердит, что не помнит, с кем у неё состоялась кровная битва, — Гром забирает у напарника кружку. — Всё она прекрасно помнит — следов взлома не обнаружено, стало быть, впустила его в квартиру сама.       — Его? Думаешь, это был Разумовский?       — Не думаю, а знаю. Уверен на девяносто процентов. Даже на девяносто пять.       — Привет.       Рядом со столом Игоря останавливается Ника. Она с шумом плюхается на свободный стул и ладонью приглаживает кудри. Сегодня на ней светлые джинсы, просторная рыжая футболка и белые кроссовки, и Дима обращает внимание на покрасневшие глаза Цветаевой. Оплакивала босса, оказавшегося Чумным Доктором? Да вряд ли, заключает Дубин, без работы Ника не останется.       — Привет.       — Как вы?       — А ты как? — Игорь смотрит на неё. — Глаза красные, — тоже замечает он. Ника невесело усмехается и бросает взгляд на Диму.       — Самое место для откровений, — говорит она и смотрит Грому в глаза. — Игорь, мой папа — вор. Играть в угадайку не будем — он не в восторге от всего, что связано с полицией. Пару дней назад вернулся домой и увидел статью Юли в интернете, где я мелькаю как «девушка майора полиции». Сам понимаешь, особо не обрадовался. С утра на завтрак у меня был скандал. Но вы не забивайте себе этим голову, — торопливо добавляет Ника. — Папа у меня закипает быстро, но отходит тоже недолго. Надеюсь, с этим смирится.       — А если нет? — решается задать витающий в воздухе вопрос Дима.       — Я большую часть жизни росла без него, — помолчав, говорит Ника. — Не думаю, что будет какой-то большой потерей, если это продолжится и дальше.        — Ника…       — Так, пойду-ка прогуляюсь в архив, — бодро вскакивает на ноги Дима, чувствуя, что дальше будет личный разговор. — Рад был тебя видеть, Ника.       — Это взаимно, — улыбается она.       — Ты уверена в своём решении? — Гром одним глотком допивает остатки чая, не сводя глаз с Цветаевой. — Я рос без отца. Его убили на моих глазах. Из-за…       Меня.       Меня.       Меня.       — Что? — Ника касается пальцев Игоря.       — Оставим это для другого нашего разговора, — меняет тему Игорь, и Ника прищуривает глаза, замечая переход. — Я обязательно тебе всё расскажу. Просто… Я бы всё отдал, чтобы отец был жив.       — Тебя волнует больше то, что мы можем не общаться, а не то, что мой отец — вор?       — Мне важна ты.       Ника протягивает руку и касается щеки Грома, чувствуя, как колется небольшая щетина, смотрит в глаза.       Игорь был. Был и наградил её таким взглядом, будто она сама разбила зеркало и вонзила осколок Мэри в бок.       В этот раз взгляд голубых глаз был другим. Не обжигал, а наоборот, обволакивал и дарил тепло. Ника чувствует, что она не одна, и может опереться на плечо Игоря, если оступится. Он будет рядом и поддержит.       — Поужинаем сегодня вечером? — спрашивает она.        — Давай. У меня?       — Я готовлю.       — С меня продукты.       — Даже не спросишь, что я буду готовить?       — Потому что я знаю.       — Ты подумал о подливе с макаронами? — приподнимает брови Ника.       — Именно.       — Что ж, у гениев мысли сходятся, — Ника поднимается со стула и, наклонившись, целует Грома в лоб, игнорируя удивлённые взгляды его коллег — они до сих пор не верили, что у Игоря Грома могла быть самая настоящая… Девушка. 

***

      — Поверить не могу, что ты покрываешь этого урода, Мэри. И это ещё меня в семье считают балагуром, несерьёзным парнем и кем-то там… — со свистом втягивает в себя воздух Юра и смотрит на сестру. Мэри молча поправляет ворот платья изумрудного цвета, смотрясь в зеркало: косметика действительно способна сотворить чудо. Даже с самыми безнадёжными случаями.       — Никто никого не покрывает. Я действительно не помню.       — Такие байки можешь маме рассказывать, она у нас личность впечатлительная и доверчивая, но я же не тупой, — продолжает напирать на Мэри брат. Раздаётся смех Роксаны — пришедшая вместе с ним Литвинова помогает на кухне маме и Лане Николаевне готовить ужин в честь возвращения Мэри из больницы, пока папа в гостиной расставляет посуду и смотрит, чтобы включить фоном по телевизору. — А, всё бестолку, — он отворачивается.         — Юра, посмотри на меня, пожалуйста, — мягко, но решительно просит Мэри. Юра медленно переводит взгляд на лицо сестры, смотря в два зелёных омута Мэри. Она берёт его за руку. — Я — взрослая женщина. Заметил ты это или нет, но я выросла. Оберегать меня не нужно. Я понимаю, что я хочу.       — Я что-то сомневаюсь, что ты понимаешь.       — Я знала, что ты не поймёшь, но, прошу, не вставляй мне палки в колёса. Я всё равно поступлю так, как я считаю нужным.       — А собирать тебя по кускам мне прикажешь? Мэри, я не сборщик.       — Давно ли ты таким рассудительным стал? — резко спрашивает Мэри.       — С тех пор, как увидел тебя всю в трубках и подумал, что ты никогда больше не проснёшься, — тихо отвечает Юра. — Вся жизнь сразу перед глазами пронеслась. Ты ведь неотъемлемая её часть… А родители? Я подумал о родителях и окончательно тоска накрыла. Мэри, — он осторожно обхватывает её за плечи, — ну ты же нормальная девчонка. Добрая, умная, красивая. Чего ты так ухватилась за этого психа? Твердишь про то, что ему нужна помощь? Да не помощь ему нужна, а билет в психушку.       — Потому что Разумовский болен, и его надо лечить. Может, — она слабо улыбается, — я тоже ненормальная? И мне тоже нужен «билет в психушку»?       — Мэри…       Мэри обхватывает себя руками за плечи, комкая между пальцев ткань фиолетовой блузы. Вопрос Игоря действительно хороший, и она не знает, как на него ответить.       — Я люблю Сергея, — отвечает она и оборачивается, смотря Грому в глаза. — Знаю, что, может, это какая-то неправильная любовь, он чуть не убил меня, а ещё сжёг половину Петербурга, но… Я люблю его и понимаю, что он болен. Скажите, Игорь, вы сами любите?       — Это к делу не относится.       — Относится. Может, и вам однажды придётся любить вопреки. Разве вы не любите Нику?       — Ника?       — Её окрестили как «девушку храброго полицейского» — я просто сообщаю вам то, что вижу в интернете. Или я ошибаюсь?       — Нет, — мотнул Игорь головой.       — Я думаю, ради Ники вы бы на многое пошли. Как и я ради Сергея. Когда кого-то любишь, заботишься о нём. Как бы больно это иногда не было.       — Даже Танька считает, что ему надо лечиться.       — Не, ну если так даже Танька считает…       — С тобой невозможно разговаривать, — Мэри чуть ведёт плечами, и Юра убирает руки. Мавританская мотает головой и проходит в гостиную, где поцелует поцелуй в лоб от папы. Она осторожно садится на стул и смотрит на то, как стол постепенно заполняют блюда: мама и бабушка определённо постарались. Мэри ковыряется в тарелке с салатом, слушая разговоры родственников. Сама по большей части молчит — не хочется разговаривать, хочется наслаждаться спокойствием и ужином.       — Итак, какие планы? — спрашивает у Мэри Юра.       — Юра, дай ты сестре прийти в себя, — одёргивает его Лана Николаевна. — Планы у него. У тебя-то хоть такие имеются, а?       Но у Мэри готов ответ.       — Думала заняться галерей и, быть может, попробовать открыть филиал в Москве, — негромко отвечает она, обводя семью взглядом. — Да, бабушка, в последнее время мы с Роксаной задумались о расширении. Выбор пал на Москву, а там посмотрим. Получится — откроем филиал галереи там, нет — подыщем ещё помещение в Петербурге.       — Недурно, — оценивает Лана Николаевна. Дарья берёт дочь за руку.       — Дорогая, только не перенапрягайся, — шепчет мама.       — Конечно.       — Вообще-то, у меня есть план, — Юра поднимается на ноги и выразительно смотрит на Роксану. И Роксана тоже почему-то поднимается на ноги. — У нас есть. Мама, папа, бабушка, Мэри — мы женимся. Я сделал предложение, и Роксана, к моей радости, ответила согласием. Так что скоро Мавританских станет на одного больше.       — С чего ты взял? — приподнимает брови Роксана. — Вдруг я захочу оставить свою фамилию?       — Это вряд ли — у нас такая красивая фамилия.       — А меня спросить?       — С такими разговорами вы до заключения брака не доберётесь, — Александр улыбается, глядя на сына и Роксану. — Поздравляю вас.        — Чудесная новость! — Дарья поднимается на ноги и порывисто обнимает пару. — Как давно вы обручены?       — Несколько недель. Я свыкаюсь с мыслью, — признаётся Роксана.       — А кольцо где? — осведомляется Лана Николаевна.       — Вот оно — ношу в кармане.       — Очень красивое. Юра денег не пожалел и потратился — хотя бы здесь за него не стыдно.       — Ба!       — Мэри? — тянет Роксана. — Ты одна нам ничего не сказала.       Под взглядами пяти пар глаз Мэри поднимается на ноги и берёт бокал шампанского. Смотрит на брата с Роксаной и улыбается.       — У меня будет только одно условие: люби Роксану, Юра, и никогда не делай ей больно. Я очень рада за вас, — она поднимает бокал.       Литвинова аккуратно обнимает её, и Мэри замечает в зелёно-серых глазах слёзы.

***

      Рыжие кудри подпрыгивают в такт шагам Мэри. Она спускается по лестнице и направляется в холл, слушая стук своих каблуков. Видел бы её сегодня Юра, хмыкает она, настоящая получилась ведьма: распущенные рыжие волосы, чёрная рубашка, болотного оттенка кожаная длинная юбка и чёрные туфли; на шее несколько цепочек с разными маленькими камушками, на руке — такой же браслет.       — Как тут дела? Всё спокойно? — спрашивает она у стоящей у окна Роксаны. Та сегодня даже выглядит вполне… нормально: чёрные брюки, леопардовая блузка, застёгнутая почти на все пуговицы. Мэри предполагает, что Роксана так одевается, чувствуя себя виноватой из-за того, что не сказала ей о романе с Юрой, вот и пытается беспрекословно следовать словам Мавританской.       — Да. Мэри, послушай, — Роксана нервно вертит то самое кольцо на пальце. — Я хотела тебе сказать об отношениях с Юрой, правда. Сблизились, когда за тобой в больнице ухаживали, вот и…       — И ты готова выйти за него замуж?       — Мы всегда испытывали друг к другу симпатию. Почему бы и нет, — пожимает плечами Литвинова. — Он открылся для меня с другой стороны, когда с тобой случилось… Ну ты поняла, — прокашливается она. — Я отношусь к вопросу замужества проще. Мне так кажется. Я не буду годами сидеть возле человека, проверяя или надеясь, тот ли он самый. Я возьму и попробую.       Мэри улыбается.       — Что? — не понимает Роксана.       — Не ожидала такой эмоциональной исповеди. Кстати, ты знаешь, что это нам такое привезли? — Мавританская смотрит на большую прямоугольную картину, с самого утра стоящую у входа. Запечатанная в коричневую бумагу, она привлекала внимание, но Мэри и Роксане до неё не было дела — хватало других забот.       — Нет. Я пыталась выяснить, откуда она, когда её занесли, но ничего не вышло. Потом как-то всё завертелось и…       — Давай посмотрим сейчас.       Мэри аккуратно разрывает кусок бумаги и чувствует, как глаза застилают слёзы, когда она понимает, что за картину им привезли. Мавританская отшатывается, каблук с противным звуком мажет по полу, но на ногах она удерживается.       — Мэри! — к ней тут же подскакивает Роксана и берёт за руку. — Тебе плохо?       — Это «Рождение Венеры», — произносит она, сжимая пальцы Литвиновой. — Картина из кабинета Разумовского. Копия, но всё же… Видимо, он захотел, чтобы она была у нас.       Отдал своего ребёнка ей.