Жди меня, и я вернусь

К Киеву они подошли примерно часов в одиннадцать: по крайней мере, Серега был уверен, что правильно определил время по прячущемуся среди облаков солнцу. Не раз он пролетал над украинской столицей, сопровождая бомбардировщиков, и видел, во что превратился город, укутавшийся в дымку от пожарищ. И всё-таки, увидеть Киев не из кабины самолёта, когда рассмотреть можно только разбитые бомбардировками крыши, и то мельком, а вживую — покорёженные дома, вылетевшие окна, покосившиеся заборы, за которыми маленькие огородики перерыты не один десяток раз в поисках съестного — оказалось для Скворцова слишком тяжело. Он не был в Киеве, не успел, хоть и собирался поступать до войны в Киевскую консерваторию. И всё же Серёжа знал Киев: здесь награждали Лёшу после войны в Испании, и долгими вечерами, когда спать перед боем не хотелось, тот рассказывал, как гулял по Крещатику, где шумели деревья, покрытые плотной зеленой летней листвой, грохотали проезжающие трамваи и машины, высился ЦУМ с белыми решетками и колоннами. Нежно-розовые, зеленые, украшенные лепниной и шпилями, магазины и жилые дома, в которые превратили наследство Российской империи, на солнце будто светились изнутри. Рассказывал, как играл с детьми в догонялки и те, хитрецы, увели его от центра к жилым кварталам, где стояли уже обычные хаты, окружённые заборами и огородами, и ему пришлось объясняться с какой-то хозяйкой, что он вовсе не собирался воровать у неё яблоки. В глазах командира Киев был сказкой: нарядной, праздничной, счастливой. И Серёга тоже жил этой мечтой: закончится война, он поступит в консерваторию, получит комнату в общежитии, перевезёт в город Лёшу, если тот решит уйти с военной службы. Не всё же Сереге в чужом доме гостевать. И даже пепельная дымка над городом не пугала: отвоюют, отстроят лучше прежнего. Но сейчас его сказка скалилась в яркое ранне-сентябрьское небо обломками руин и пустыми провалами окон, вглядывалась безучастными глазами отощавших, обтрепанных горожан, отвлекавшихся посмотреть на колонну на пару секунд, чтобы после вновь начать торговаться над ветхим тряпьём. Какой-то мальчуган бросил в начало колонны гнилую сырую картошку и, не испугавшись нескольких коротких выстрелов охранников, устроился на заборе: наблюдать за короткой потасовкой голодных людей. От Крещатика остались одни обгорелые руины: фашистские гады подорвали все здания, а что не успели уничтожить они, стёр с лица города пожар. Колонну погнали через центр, и Серёга не мог понять, зачем: то ли немцы хотели показать, на что способны, то ли просто этот путь был самым коротким. Вместо этого он обернулся на Цофию, шагавшую чуть позади. Буквально через час после начала пути она села на землю от усталости. Людская волна проплывала мимо, поднимая за собой пыль, но никто не останавливался, чтобы помочь. Серёжа шепотом беседовал с пленным пехотинцем, с которым познакомился утром, когда увидел, что один из охранников поднял винтовку. Он бросился назад, расталкивая колонну — охранник перевёл оружие на него, будто раздумывая, стоит ли стрелять — и успел подхватить девушку на руки, сжав зубы от боли в плече и ожогах. Винтовка опустилась. Им несказанно повезло: Сережа понял это, когда практически у самого города в конце колонны также упал мужчина. Завалился на бок, оперся на руки, пытаясь встать, но десятки ног — босых и в порванных ботинках — не давали даже поставить руку на землю. Какое-то время Скворцов еще надеялся, что кто-то поможет мужчине, ведь помогли же ему! Подняли, дотащили! Но колонна прошла, а мужчина так и остался сидеть. Последний конвоир пристрелил его, даже не слезая с лошади, что-то гаркнул на страшной смеси русского с немецким, и несколько человек из последних рядов оттащили тело на обочину. Колонна пошагала дальше. — Не смотри так, — сказала Цофия, заметив, что Сережа то и дело оглядывается назад, туда, где остался лежать на пыльной, сухой придорожной земле неизвестный ему советский гражданин, которого он — красноармеец, лётчик-истребитель — не сумел защитить. — Он воровал. Не сторожи я тебя ночью, и тебя бы обчистил. Все карманы бы проверил. Повезет ему — похоронит кто-нибудь, а нет… И она замолчала, продолжая идти, опираясь рукой на Скворцова. «Отпусти меня, вроде уже могу идти» — сказала она через несколько минут после того, как винтовка, которая должна была оборвать её жизнь, превратить в такое же тело на обочине, опустилась, так и не выстрелив. Он и отпустил: даже совсем крохотный вес исхудалой девушки заставлял простреленное плечо вспыхивать болью. А теперь задумался: почему же никто не помог подняться ей? Что она сделала такого, что никто не рискнул её защищать? Или в кого превратились эти люди, бредущие безмолвными тенями куда скажут, что ни один из них не захотел помочь девушке-товарищу? Но ни один из этих вопросов он не задал. Да и вряд ли Цофия бы ответила. Лагерь находился за городом, отделенный от него небольшим пролеском. Сережа знал, что раньше, до войны, там располагались летние армейские лагеря. Но фашистские строители хорошо постарались, чтобы сейчас о том, что когда-то здесь служили красноармейцы, не напоминало ничего. Ряды колючей проволоки тянулись, казалось, за горизонт, выше человеческого роста поднимаясь от земли, и даже Сережа — один из самых высоких парней в эскадрилье — не доставал до края прозрачно-неприступного забора. На равном расстоянии друг от друга громоздились вышки с навесами, в которых Сережа разглядел охранников, внимательно наблюдающих за территорией лагеря. Внизу, между вышками, тоже стояли немцы с винтовками. Сейчас они равнодушно разглядывали колонну, пыльной змеёй вползающую в ворота. За забором Сережа увидел будку охраны, а за ней, на расстоянии полсотни метров — еще один забор. Тонкие серые линии проволоки будто разрезали мир на ломтики, полосовали в ошмётки каждого, кому не повезло очутиться за ними. Его. Цофию. И еще несколько десятков, если не сотен людей, которых он не сумел спасти. Дорогу к воротам ограждала еще одна сетка в паре метров от протоптанной дороги. Сколько же здесь заборов?.. Некоторые конвоиры из числа шедших впереди начали останавливаться, отходить в сторону к сетке. Цофия нервно оглянулась и, схватив Серегу за руку, потянула в середину колонны. — Ты чего? — шепотом спросил у неё Серега. Она не ответила, практически выталкивая кого-то ближе к краю и втискиваясь на его место. Тут Скворцов заметил, что многие стараются сделать то же самое, сцепляются друг за друга локтями, отпихивают к краю самых высоких или относительно полных. Первый удар попал по началу колонны: там, где конвоиры уже выстроились в стройные ряды. Тяжелые черные палки взлетали и опускались на головы, спины, плечи бредущей толпы, и то и дело среди людей появлялась прореха, и Сергей знал, что когда он дойдет до этого места, он почувствует ногами упавшие тела, которые уже никогда не поднимутся. Цофия, будто знавшая о грядущем избиении, выбрала самое безопасное место: до середины колонны удары долетали реже, а локтевые сцепки защищали от падения. — Они будут нас как-то распределять, — зашептала Цофия. — Не спорь с ними. Ты должен выжить. Запомни, сопротивление есть. Есть люди. Я знаю только одного. Но их больше. Его зовут… Она не успела договорить. Их часть колонны прошла сквозь вторые ворота, и дорожка разделилась на две части: налево неровным потоком уходили женщины с детьми, направо — редкие мужчины, в основном в военной форме. Цофия отпустила его руку и, повторив в последний раз: «Не спорь», свернула налево. Сережа повернул направо и, не сдержав порыва, оглянулся: землю дорожки между двумя воротами, по которой только что прошла колонна, почти не было видно под худыми телами, порой лежавшими друг на друге. Ему показалось, что среди них он увидел того самого пехотинца, с которым утром шептался, вызнавая последние новости. Очередной удар вернул его в реальность и заставил сосредоточиться на человеке, шагавшем впереди. Старшему лейтенанту Сергею Скворцову казалось, что он, пройдя два года войны, видел уже все ужасы, смирился со смертью, ненавидел немцев так сильно, как только можно. Но он навсегда запомнит этот день, пропитанный ярким сентябрьским солнцем, когда ушла даже ненависть, превратившись во что-то, чему нет даже названия, в тяжелый, осевший в груди, отозвавшийся в ожогах ледяной камень уверенности — он будет жить. За каждого, кто остался лежать на земле чудовищного конвейера убийств, за каждого, кто не дошел, не долетел, за каждого, кто погиб уже и погибнет еще. И обязательно превратит Киев в солнечную, счастливую сказку.