Жди меня, и я вернусь

Первый вечер прошел, как в тумане: сначала долгая сортировка, происходившая на огороженной очередным проволочным забором площади, когда неприметный немец в гражданском несколько секунд разглядывал стоявшего перед ним человека, а затем указывал рукой направо или налево. Человек послушно шел к уже ждавшей его кучке людей, которых охраняли полицаи, а немец уже рассматривал следующего из колонны. Скоро стал понятен принцип деления: направо отправлялись наиболее сильные, те, у кого сквозь кожу кости торчали не так явно. Налево уходили те, кто на живой скелет был похож больше, чем на человека, или, наоборот, тяжелые, опухшие от голода и шедшие с трудом. Серега не хотел знать, что произойдёт с этими людьми, но ухо улавливало частые автоматные очереди откуда-то со стороны. Кого-то расстреливали. Может быть, предыдущую группу несчастных. В отдельную группу выделяли военнопленных, но таких насчитывалось немного, порядка семи человек. Колонна шла от Букринского плацдарма, а там старались не ввязываться в наступательные бои, а лишь удерживать территорию. Так что и солдат оказалось немного. Его немец разглядывал долго, гораздо дольше, чем пленных, прошедших перед ним. Остановился взглядом на погонах, на трех звездах и голубой полосе летчика. Оскалился. Махнул рукой, и Серега пошел к нужной группе, успев краем глаза увидеть, что немец быстро записал что-то на листке бумаги. Он огляделся, пытаясь хотя бы примерно определить, сколько людей оказалось в разных группах. В правой выходило, что не меньше тридцати человек. А ведь казалось, что мужчин было не так много. Женщин шло гораздо больше. Неужели их так же сортируют, разглядывают, чуть ли не лезут пальцами в рот проверять зубы? И что делают с детьми? Куда отправят их: и нескольких шестилеток, и совсем крохотного, грудного младенца, охрипшего от многодневного плача? Повезет ли Цофии? Вспомнились её прощальные слова. «Сопротивление есть. Людей много». Держала ли она связь с этими храбрецами? Откуда вообще знала про их существование в месте, где каждый наверняка следит друг за другом? Монотонный гул автоматов ввинчивался в мозг, становясь практически фоном, и когда вдруг обрывался, приходившая ему на смену тишина резала уши. Люди из левой группы нервно оглядывались и прислушивались, будто пытаясь понять, не их ли дожидается в очередной раз замолчавшее оружие. Когда распределение закончилось, полицаи погнали левую группу обратно к тем воротам, из которых почти полдня назад зашла колонна. Серега видел, как напряженно смотрел им вслед рядом стоявший мужчина. Немец продолжал что-то писать, изредка поднимая глаза на застывших в тягостном ожидании людей. Оглянулся на группу пленных, осмотрел их, сверился с какой-то бумажкой и, махнув рукой, скомандовал что-то полицаям. Те погнали правую группу в барак, располагавшийся невдалеке от рядов проволоки. В их группе осталось около двадцати человек, все разных званий и родов войск, в основном, конечно, пехота, но нашлись и несколько танкистов. Серега оказался единственным летчиком и единственным офицером среди них. — Сейчас я буду называть имена. Названный должен откликнуться и поднять руку, — произнес немец на чистом русском языке, без малейшего акцента. Серега вгляделся в него внимательнее: неужели это кто-то свой, советский? Предатель? — Денисов Владимир, — тот тем временем начал читать по списку. — Здесь, — отозвался рядом стоящий мужчина. — Святкин Сергей… Романенко Дмитрий… Имена шли не по алфавиту. Видимо тот, кто их писал, составлял список по каким-то своим критериям. Отзывались не на каждое имя, и Скворцов считал, сколько же пленных полегло, даже не дойдя до самого концлагеря, остались лежать где-то вдоль дороги, как тот пехотинец, с которым они утром шептались. Выходило немало. Отозвавшимся немец выдавал жетон на цепочке, который пленники тут же накидывали на шею и прятали под одежду. — Щедронов Виктор, — назвал наконец последнее имя немец. Серёге показалось, что он ослышался. Откуда взялся в списке погибший Смуглянка? — Щедронов Виктор, — раздражённо повторил немец, оглядывая группу. Серега оглянулся вместе со всеми, выискивая неизвестного ему тезку Смуглянки. И вдруг вспомнил, что Виктор Щедронов — это ведь он! Он сам так назвался командиру колонны прошлым вечером! После сегодняшнего, наполненного тревогами дня такая мелочь, как чужое имя просто вылетела из головы. — Здесь, — произнес Скворцов, и немец подозрительно вгляделся в него, словно пытаясь понять, почему он не отозвался сразу. Но не спросил, промолчал, поставив последнюю галочку в длинном списке имен и фамилий. Протянул ему жетон — небольшой прямоугольник с шестизначным номером, который с этого дня должен был заменить Серёге имя, и махнул рукой полицаям. Их небольшую группу выгнали из барака, погнали к виднеющимся в темноте скатам землянок и втолкнули в одну из них. Серега почувствовал под ногами неровный скат, а затем кого-то из шедших сзади толкнули, и под громкий смех полицаев пленники кубарем полетели вниз. Щелкнул замок. Внизу им рады не оказались: Сереге досталось несколько проклятий и пара пинков. Впрочем, через минуту «старички» уже исчезли в темноте, оставив новеньких валяться на полу и приходить в себя, привыкая к практически полному мраку. Свет в землянку попадал только через зарешеченные двери наверху, но уже наступила ночь, и бледное пятно лежало на пороге, не спускаясь ниже. За решеткой прошелся и лениво вздохнул часовой. Серега отвернулся от дверей, пару раз моргнул, привыкая к темноте и запаху, и осмотрелся. Прямо за тем местом, где он сидел, начинались двухэтажные широкие нары, на которых кучами лежали люди, прижавшись друг к другу. Один из новоприбывших попытался забраться на полку, оказавшуюся рядом, но его с ругательствами выпихнули оттуда. Новичков не ждали, и уступать им места никто не собирался. Серега вздохнул, чуть не закашлявшись от запаха, и, подумав, решил не лезть под нары, как делали остальные. Судя по царившей здесь вони, ночью спящим под двумя этажами «кроватей» могло притечь что-нибудь не слишком приятное. Он сдвинулся в сторону, чтобы не лежать прямо посередине прохода, и сел, прижавшись головой к земляной стене. Оставалось надеяться, что гимнастерка, какой бы тонкой она ни была, все же не даст ему замерзнуть.