Двенадцать писем в пустоту

      Дорогой Северус!       На дворе невероятно жаркий июль. Духота постоянно проникает в легкие неприятным, сдавливающим комом, отбирая и без того отсутствующее дыхание. Я до ужаса не люблю это время года. Мне, как и раньше, ближе пасмурная погода. Дождь всегда привлекал меня намного больше, чем солнце, а тихие удары небесных слёз по стеклу до сих пор успокаивают меня по ночам.       Но пора вернуться к причине моего письма, ведь обсуждение погоды — всего лишь лирическое вступление.       Сегодня я была у своих родителей в Австралии. Так, к огромному сожалению, и не смогла вернуть им воспоминания обо мне.       Я не стала им показываться, ведь при виде меня они начинают нервничать. Я перепробовала всё. Я обращалась в больницу Святого Мунго, но даже там мне не смогли помочь.       В момент, когда я находилась там, под раскидистой кроной большого дерева, я смотрела на пожилую пару, которая пила чай в жару. Все же эта привычка осталась с ними и там. Без меня.       Мне так хотелось их обнять, заглянуть в их грустные глаза и рассказать, как сильно я по ним скучала. Рассказать, как я существую, как живу.       Рассказать, что в моей жизни есть был ты. Пусть всего лишь один год, но ты был со мной.       Я наблюдала за ними. Видела, как люди живут дальше, как они встречают других людей, начинают всё заново. Вот только я смотрю на этот мир потухшими глазами и с полным безразличием.       Одна.       Так, словно у меня отняли все эмоции.       Словно запечатали их за семью печатями и отдали замок тебе.       В конце месяца у Гарри и Джинни будет свадьба. Уизли недавно сказала мне, что у них будет ребенок.       Я прекрасно понимаю, что они мои друзья, понимаю, что ближе них у меня сейчас, возможно, никого нет, поэтому я действительно за них рада. Рада, что они смогли пережить эту войну вместе, реабилитировались, встали на ноги и наладили свою жизнь. Но я совершенно не знаю, удастся ли мне прийти к ним и улыбаться. Не знаю, смогу ли делать вид, что я счастлива. На свадьбах же не принято грустить.       Я бы хотела пойти туда с тобой.       Я думала об этом. Думала о том, что надела бы изумрудное платье в пол и высокие каблуки, а ты надел бы тот костюм, который я так быстро с тебя снимала после рождественского бала. Хорошо, что мы вернули ему пуговицы. Последние я так и не смогла расстегнуть нормально. До сих пор не понимаю, зачем тебе такое обилие мелких пуговиц?       А помнишь те каникулы после бала? Они точно были лучшими.       И единственными.       В тот год я впервые не посетила Нору на праздниках, в тот год я осталась. Ты просил меня остаться, а я и не собиралась уезжать от тебя. Я понимала, что впереди у нас не так много времени из-за войны, которая была неизбежна. Но та неделя после бала… Я готова переживать ее снова и снова.       Помнишь, как я пролила кофе на белые простыни утром?       Конечно нет…       Ты поставил завтрак на поднос, а я, ощутив, что тебя нет рядом, начала искать твое тепло, не открывая глаз. Как же мы смеялись в то утро, когда моя футболка, украденная из твоего шкафа, пропиталась кофе и невкусной яичницей.       В то январское утро я впервые увидела, как ты смеешься смеялся.       Ты поднял меня на руки как пушинку, совершенно не прикладывая усилий, ты не побоялся испачкаться, а после на руках отнес меня в душ.       Он еле вмещал нас обоих, я до сих пор помню, как кран упирался мне в поясницу, пока ты не развернул меня спиной к себе и не прижал к стене с белым холодным кафелем.       Как еще не согревшаяся вода стекала холодными струями, как твоя моя футболка прилипла к телу, будто вторая кожа. Как ты шептал нежности мне на ухо, как твои пальцы медленно поднимали края мокрой ткани вверх, освобождая меня от её оков. Как твои губы проводили дорожки из поцелуев по моей шее, как твои пальцы крепко сжимали мою талию, крепко прижимая к себе.       Мои первые два письма так и лежат в нише за камнем. Ты не подумай, я понимаю, что ты их не прочитаешь.       Но когда я думаю об этом…       Мне так хочется поговорить с тобой, мне хочется вернуться в то утро, когда мы были счастливы, когда у нас была целая неделя для нас двоих. За ту неделю я полюбила не только тебя, но и твой хмурый дом в Паучьем тупике. Мы не выходили ровно семь дней — лучшая неделя.       А помнишь, как ты испек утром мне блинчики? Кому бы рассказала, не поверили бы. Северус в фартуке.       Почему все воспоминания о тебе такие невыносимо прекрасные и столь болезненные?       Семь дней. Семь произнесенных тобой: «Доброе утро». Шесть раз ты пытался меня накормить. Как хорошо, что на седьмой день мы поняли, что зелья и кофе — разные вещи. И кофе варишь варил ты просто ужасно.       Блинчики — тоже не твое, Северус, поверь мне.       Зато в последний день ты наконец-то допустил меня до плиты и мы поели приличной пищи, которой удалось не подгореть, и ты даже назвал ее вкусной, слегка хмурясь из-за того, что тебе не удалось превзойти мой «кулинарный талант».       А потом мы танцевали.       Я даже не подозревала, что ты так чудесно двигаешься двигался в танце.       За тобой было так легко следовать.       Не только танцуя.       У меня до сих пор лежит ключ от твоего дома. От места, где было слишком хорошо, чтобы это было правдой.       Спасибо тебе…       За все спасибо.       Особенно за наш танец, в нем я обрела крылья.

Навеки твоя…