Двенадцать писем в пустоту

      Дорогой Северус, конец лета подкрался почти незаметно.       Погода стала менее душной, на улице все реже слепит солнце, но я все еще мечтаю о дожде.       Я рассказывала писала тебе, что в июле у Гарри и Джинни была свадьба. Я так редко вижусь с ними, что была очень удивлена новостям о том, что их ребенок должен появиться на свет в сентябре.       По идее, я должна радоваться тому, что все же пошла на свадьбу, нашла в себе силы вновь оказаться в кругу старых друзей, однако улыбаться я себя так и не заставила.       Как я и говорила писала тебе в прошлом письме, на торжество я надела изумрудное платье, ты бы точно оценил его положительно. Нежнейшая ткань приятно окутывала тело, ложась поверх словно вторая кожа, а преимущество платья было в закрытой от чужих глаз груди и длинных рукавах, однако одну часть я все же оставила обнаженной. Спину.       Я наложила на платье чары, благодаря им оно до конца торжества переливалось мелкими блестками, которые дарили наряду множество оценивающих взглядов и одобрительных возгласов. Представь себе, я ведь даже надела каблуки!       Ты прекрасно знаешь знал, насколько сильно я их не люблю. Однако выбирая их, я почему-то думала, что смогу быть выше. Мне бы не приходилось вставать на носочки в трепетном ожидании поцелуя, который я смогла бы получить от тебя.       Я знаю, что это бесконечно глупо…       Писать, зная, что ты не прочитаешь.       Прости мне это. Прости за то, что «невыносимая всезнайка», которая, казалось бы, способна на все, так долго не может справиться с болью, так долго не знает, как именно справиться с этим. С самой собой. С мыслями. Воспоминаниями. Неугасшей любовью.       Но в те моменты, когда я говорю пишу тебе, мне становится так легко на душе, так спокойно и легко, будто бы вот он ты. Сидишь в изумрудном кресле — своем любимом из Паучьего тупика — а я просто рассказываю тебе, как прошел мой день. Ты подставляешь ладонь под щеку, а локоть твой упирается в мягкий подлокотник. Ты внимательно слушаешь мой рассказ, улыбаешься, иногда киваешь, а твои черные глаза в этот момент сияют неподдельной радостью и заинтересованностью, такие родные. Такие любимые.       Да, знаю. Мы ни разу не признались открыто в своих чувствах. Не успели. Но я знаю, что ты чувствовал ко мне. Поверь, я видела это в глубине твоих глаз, ты любишь любил меня не меньше.       То, с какой нежностью ты заправлял прядь моих волос, выбившихся из небрежного пучка на голове, за ухо. Как гладил костяшками пальцев мою щеку. Как укрывал меня одеялом, если вставал раньше, чтобы я не мерзла без тепла твоих рук. Как целовал. Как волновался. Как трепетно касался.       Я хочу, что бы это длилось бесконечно.       На свадьбе ко мне очень настойчиво приставал Рон. Он в очередной раз расстался с Парвати. Это было ужасно: каждое его приглашение на танец, каждый бокал с шампанским, которым он хотел меня напоить.       Было невероятно противно от всего. Я была готова воспользоваться заклинанием «Остолбеней» и закрыть его в кладовке, дабы больше не видеть тем и без того неприятным вечером.       Но лишь из-за того, что это была свадьба его сестры, чтобы не расстраивать невесту — причем глубоко беременную невесту — я терпела его весь вечер. Целый отвратительный вечер!       Оказывается, Рон был влюблен в меня еще с третьего курса. Я всегда смеялась, когда ты ревновал к Уизли, но, представляешь, оказывается, ты был прав. Он настойчиво доказывал мне весь вечер, что мы с ним идеальная пара из золотого трио. Ты знал, что он догадывался, что у меня кто-то есть? Я вот нет.       Я согласилась потанцевать с ним всего один раз. В самом начале.       Кто же мог подумать, что этот остолоп будет распускать руки потом на протяжении всей свадьбы?! В тот момент я безумно пожалела, что платье совершенно не закрывало спину.       А помнишь?       Никак не могу сказать это сразу.       Когда был день всех влюбленных, я настолько сильно простудилась, что даже пришлось обратиться к мадам Помфри, но и ее зелья не смогли исцелить меня сразу, пришлось остаться в больничном крыле до утра.       Но…       Именно ты не оставил меня одну там. «Грозный профессор Снейп» пришел ко мне, когда весь замок уснул. Ты бросил свою мантию на соседнюю кровать и аккуратно залез ко мне под одеяло. Я так долго не могла уснуть в тот вечер. Я хотела провести его с тобой. Я купила для тебя подарок. Запонки так и остались лежать в моем чемодане в тот день.       Тогда ты пришел с книгой. Я так удобно пригрелась на твоем плече, а ты целовал меня в лохматую макушку. Я вдыхала запах свежей белой рубашки и до сих пор помню, что она пахла корицей с яблоками. Все еще этот запах приходит ко мне по ночам. Даже сейчас он окутывает меня и заставляет дыхание замирать каждый раз, когда я делаю вдох.       Я сошла с ума?       Я абсолютно не вникала в чтение, ведь твой голос отвлекал меня. Он всегда завладевал моим сознанием целиком и полностью. Я тону в нем. Тонула.       Той ночью, в больничном крыле, ты думал, что я уснула. Если уж сейчас приходится быть откровенно честной, то больше нет смысла скрывать, что я просто прикрыла глаза и слушала умеренный стук твоего сердца, наслаждаясь ритмом. Каждый раз, когда ты гладил мою спину или касался губами моих волос, оно ускорялось, а я лежала и наслаждалась твоим теплом, твоей заботой и дурманящим запахом, который сводил меня с ума с тех самых пор, когда я впервые его вдохнула.       Ты читал мне «Красавица и Чудовище» в тот вечер. Из-за того, что сравнивал нас с героями этой сказки. Я всегда смеялась из-за этого и никогда не воспринимала всерьез твои шутки. Ты никогда не был для меня монстром, я никогда тебя не боялась. Я уважала тебя и восхищалась. Твоей силой, стойкостью, твоей верностью, тобой целиком.       Ты не испугался сблизиться со мной, ты не побоялся открыться мне, ты читал мне и заботился обо мне.       Мерлин, как же мне этого не хватает. Уж прости за капли слез на этом листе.       Мы с тобой так и уснули в ту ночь. Я — прижимаясь к тебе, а ты — кутая меня в своих объятиях, умеренно шевеля мои кудри своим горячим дыханием. А теперь вспомни наши лица утром, когда зашла мадам Помфри… Я никогда так не краснела, Северус, я хотела провалиться сквозь землю. Мне было так стыдно! Но ты не подумай, не из-за того, что меня поймали с тобой, нет. Из-за того, что я все еще была твоей ученицей. Хоть маховик и сделал меня старше на целый год, я не перестала быть твоей ученицей. Однако ты повел себя достойно и очень неожиданно: ты поцеловал меня в макушку и вышел, сказав напоследок, что придешь проведать меня после уроков. А медсестра выбежала за тобой, не знаю, о чем вы говорили, но с того утра, когда она увидела нас, спящих в обнимку, она стала определенно добрее ко мне.       Ах да, в ту ночь, последнюю ночь в замке, когда тебя не стало, она сказала мне, что никогда не видела тебя таким счастливым со времен, как ты только начал свое обучение. Она помнила тебя совсем маленьким. Мадам Помфри никогда не видела, чтобы ты о ком-то заботился так же сильно, как и обо мне. Она так и осталась единственным живым существом, которая знала, что были не только ты и я, а что были мы. Вместе.       Я хочу вместе навсегда. Я хочу, чтобы ты опять почитал мне, я хочу засыпать на твоем плече, я хочу, чтобы ты целовал мою макушку, я так хочу к тебе.

Навеки твоя, Белль. А ты навеки только мое чудовище…