Между простынями

      Когда ты знаешь, кто убийца, разве не становится неинтересно читать дальше?       Джемин задумчиво смахнул пепел в чашку с остатками остывшего кофе. Сколько она тут уже стоит? День? Два? Наён не торопилась её убирать, и он только сейчас с неудовольствием вспомнил, что полнедели назад дал секретарше отпуск.       Спускались сумерки, и мягкий сероватый дым струился в приоткрытое окно, тянулся, клубился, и вместо него в кабинет лез привычный вечерний шум, звуки клаксонов, крики толпы, стук дверей и звон бокалов из открытой веранды в кафе на нижнем этаже. Последнее нехотя всколыхнуло в душе ленивое: «Может, взять бутылку вина на вечер?», но эта мысль была такой ненастойчивой, что Джемин продолжал сидеть, размышляя о жизни.       Скука. Смертная, серая, пустая скука. Может, всё дело было в том, что он с самого начала знал, кто во всём виноват?       Так было из раза в раз, и последним, чего обыватель мог ожидать, представляя себе работу частного детектива — это рутина, бесцветная, одинаковая, словно день сурка. Но Джемин обывателем давно не был, уж точно не в вопросах сыскного дела, и всё отчаяннее, глубже увязал во всех этих телефонных звонках, переписках, кофейных стаканчиках на вынос и мерном гудении автомобильного мотора своего старого форда.       Всё заканчивалось одинаково.       Может, когда-то и был во всём этом поиске азарт, придающий жизни остроту — погони, предательство, секс и деньги, — старина Со, передав ему дело, нет-нет да и заглядывал в свой бывший офис, чтобы пропустить стаканчик. В историях о прошлом, где он был молодым детективом, только-только начинающим свою практику в этом тихом на первый взгляд городе, было много страсти: глаза его начинали блестеть, и движения из медленных и тягучих превращались в порывистые, сильные. Джону Со было шестьдесят лет, но он словно скидывал тридцать, когда начинал вспоминать.       Джемину вспоминать было нечего.       Когда он принял чужое дело всей жизни, оно было уже порядком потрепанным, как та раритетная камера, что пылилась сейчас в верхнем ящике стола. Дернув за ручку, Джемин вытащил её наружу, и подернутая дымкой линза, будто глаз старика, поглядела на него в ответ мутно и равнодушно: «Да, я видел некоторое дерьмо. Но, чёрт возьми! Это было захватывающе».       Может, старина Джонни просто ему врал.       За свою не слишком долгую жизнь и карьеру, к тридцати двум Джемин успел насмотреться всякого разной степени грязности: изменяющие мужья и жёны, соседи, травящие чужих домашних питомцев из злобы, примерные дети, закидывающиеся чем-то тяжелым в подворотне или стоящие на панели просто из прихоти. И все так наивно полагали, что именно им повезет, именно о них никто и никогда не узнает. Их страх был такой эфемерный, тонкий, как будто чужой — щекотал где-то под рёбрами, и, скорее, добавлял интриги и адреналина, чем по-настоящему пугал.       Но в один момент — щёлк! Щёлк!       А потом на этом чёрном тяжёлом столе появлялись цветные снимки, где было видно кто, кому и сколько, и заказчик бледнел лицом или шёл красными некрасивыми пятнами.       Ты ведь сам хотел, так чего уж?       Чужие лица в памяти смешиваются в одно. Оно красное, отвратительное и кричащее, с вздутыми на лбу венами и брызжущим слюной искривленным ртом.       Раньше гонца, принесшего плохую весть, убивали.       Джемин получает за это деньги — пожалуй, единственное, что окупает тот факт, что эти жуткие, гневные лица возвращаются ночью, в кошмарах, словно лирнейская гидра. Вопят на ультразвуке провалами рта, приближаются и отдаляются, бормочут, шепчут на сотню голосов.       «Ну как он мог, я же всё делала для него?»       «Этой суке не достанется ни единой воны! Я её без трусов на улицу выгоню».       «Мы так любили её, а она выросла неблагодарной тварью. Мало мы её наказывали в детстве».       «Я убью их обоих! Смотрели мне в глаза и врали, а за спиной обсуждали, какой я идиот».       Джемину всё чаще хочется малодушно попросить: «Не могли бы вы страдать на улице?» Но это издержки профессии. Сказать по правде, он своих клиентов прекрасно понимает. Не всегда люди готовы до конца к тому, чтобы худшие предположения оправдались, и до последнего надеятся на то, что всё это было лишь продуктом истерзанного сомнениями рассудка. Они жаждут правды, до конца не осознавая, какую боль она может принести. Джемин знает, что это ошибка выборки — так уж сложилось, что клиентура у него в основном жизнью обделенная и несчастная, но нет-нет, да и чувствует презрение: разве нет их ответственности в том, что жизнь превратилась в ад? Быть может, не стоило игнорировать все те тревожные сигналы, и доводить до катастрофы? Зачем было приходить сюда, к нему, а потом рвать на голове волосы, когда новое знание больше не помещается внутри, и жить так, как прежде, становится невозможно? Терпения к клиентам и сочувствия их проблемам в Джемине оставалось всё меньше. Наверное, он просто устал.       Эта весна была необъяснимо серая и пустая. Даже слежка, распутывание бытовой головоломки уже не увлекали: всё чаще Джемин ловил себя на мысли, что всё это — серое небо, шум улицы, сигаретные дымные разводы в воздухе и медленно опускающийся во мрак кабинет, — всё такое надоевшее, приевшееся до оскомины, что хочется плюнуть на эту серость и мрак, и махнуть куда-то, просто купив наугад билет. Взять с собой бумажник, паспорт, зубную щетку и бутылку хорошего виски. Надеть пальто и раствориться в свежем сумраке весеннего вечера, упасть в будущее лето, и потеряться там до августа.       И вот, когда Джемин уже почти решился на это, в дверь постучали.       Вошедший принёс запахи холода и лёгкого древесного парфюма. Он поздоровался и снял классический тренч, небрежно кинул его на вешалку и с комфортом устроился в кресле — комфорт этот был едва натянутым, неестественным, и Джемин подумал о том, что поздний посетитель привык владеть собой в любой ситуации. Казалось, ему лет тридцать-тридцать пять, не больше, и этот возраст был ему к лицу: холеная, смугловатая кожа отдавала нездоровой желтизной в свете тусклой лампы, но линии челюсти, высоких скул и носа были резкими, а глаза смотрели открыто и оценивающе. Дорогой неброский костюм без галстука, браслетка часов на запястье, кожаный дипломат не клейменный маркой — это была крупная рыбка, и Джемин готовил был поставить собственную руку на кон: перед ним сидел настоящий делец. Тот человек, который знает, как делать деньги. Любопытно, зачем он сюда пришёл?       — Налить вам виски? Мой рабочий день уже закончен. Полагаю, что и ваш тоже.       Это был маленький реверанс в сторону неформальности их встречи и жест уважения в одном флаконе: мужчина кивнул, и тень удовлетворенности промелькнула в его глазах.       — Не откажусь, — он устроил портфель в ногах и извлек из кармана смартфон.       «Ставит на беззвучный», — догадался Джемин.       Он открыл шкаф за спиной, чтобы достать два стакана и початую бутылку. На самом деле, разговаривать сейчас не слишком хотелось: мысленно он сбегал вниз по лестнице, чтобы прыгнуть в машину и, вдавив педаль в пол, на предельно допустимой скорости рвануть на вокзал. Но наклевывалось первое серьёзное дело за последний месяц, а ещё гость отчего-то интриговал. То ли дело было в том, что выглядел он явно обеспеченным — более обеспеченным, чем обыкновенная джеминова публика, — то ли в том, что пришел так поздно и не спешил рассказывать. Торопить подобных людей не стоило, и потому Джемин плеснул им обоим виски, уселся за стол и позволил кабинету вновь погрузиться в тишину. Виски был тёплый и горчил, и Джемин, сделав пару глотков, с отвращением отставил стакан. Уже второй месяц он собирался купить в офис холодильник или что-то вроде того, но Наён говорила, что они не могут позволить себе подобные траты сейчас, когда идет спад деловой активности.       «Я не могу угощать людей таким дерьмом», — мрачно подумал Джемин, глядя на бутылку. — «Как только Наён выйдет из отпуска, попрошу её решить этот вопрос. А то вот такие редкие рыбы будут от меня уплывать».       Впрочем, хотя клиент и выглядел как человек, предпочитающий напитки ценником выше минимум раза в два, оказался не слишком привередливым: краем глаза Джемин увидел, как тот опрокинул в себя содержимое стакана. Пальцы его едва заметно подрагивали, и между бровей залегала тонкая морщинка.       — Я видел ваши услуги и прайс, мистер На. И тщательно изучил отзывы тех, кто к вам обращался: мне импонируют ваши методы работы, — наконец прервал тишину мужчина. — Меня зовут Ли Джено, и я хотел бы проверить свои подозрения относительно неверности супруги.       Миссис Ли оказалась невысокой стройной женщиной с пушистыми волосами чуть ниже плеч, мягкими чертами лица, задумчивой улыбкой и грустными глазами. На правой кисти руки у неё было маленькое тёмное пятнышко — пожалуй, единственное, что делало её утонченную красоту чуть более реальной и осязаемой, и вместе с тем лишь более яркой: Джемин всегда был падок на красивых женщин, а Ренджун, без преувеличения, можно было назвать одной из них. Пожалуй, потому он потратил чуть больше необходимого времени на то, чтобы рассмотреть её фотографии в социальных сетях, от нечего делать слушая её музыку. Позапрошлым летом, когда ещё никто не слышал об этой страшной эпидемии, миссис Ли ездила на Чеджу: украдкой Джемин сохранил себе в память телефона пару ярких фотографий, где Ренджун позировала в желтой футболке и шортах, с соломенной панамой на голове. Даже в таком незамысловатом наряде она умудрялась выглядеть потрясающе — Джемин не был удивлён, что даже такой внешне привлекательный и обеспеченный мужчина, как её муж, ревновал и испытывал подозрения. Скорее всего поэтому фотографий на личной страничке в Фейсбуке у неё было не так много: Ли Джено наверняка запретил ей часто выкладывать что-то новое. Ренджун и так постоянно написывали желающие познакомиться — первым делом Джемин отослал её страничку знакомому хакеру, и получил в полный доступ все переписки. Криминального там ничего не обнаружилось: в основном Ренджун общалась с подругами, а навязчивым поклонникам не отвечала или вообще блокировала. Чаще всего на данном этапе расследование и заканчивалось: ревнивые мужья остывали и, выплатив фиксированную минимальную таксу, от услуг Джемина отказывались. Но Ли Джено только коротко, раздраженно выдохнул и процедил:       — Я просил вас проверить всё досконально, детектив На. Я хочу убедиться на все сто процентов.       И Джемин, закатывая глаза, ровно и профессионально объявил:       — Хочу предупредить вас: прослушка незаконна, — имея в виду то, что такой человек, как Ли Джено, отчётливо в его фразе прочитал.       Он предельно точно знал, к кому обратился. И явно изучил мнение тех, кто не стремился публично высказываться о том, как именно Джемин смог добыть для них эксклюзивную информацию.       — Вы можете использовать все доступные вам способы, если это приведет к нужному результату. И это будет щедро оплачено. А для суда мне нужны всего лишь фотографии — если будет, что фотографировать. Надеюсь, мы поняли друг друга?       Джемин ослепительно улыбнулся и кивнул, хотя клиент и не мог видеть его:       — Разумеется, мистер Ли.       Записи разговоров, полученные прослушкой телефона, суд в качестве доказательств не принимал. Все-таки, защита прав на частную жизнь тоже не стояла на месте, и если подобное вскрывалось можно было получить ответный иск — Джон Со натаскал Джемина на подобные дела, заставляя проявлять осторожность. Впрочем, для личных целей никто не запрещал использовать подобные вещи, а ещё они здорово двигали расследование вперёд: больше половины дел по изменам раскрывались сами собой, когда нерадивый партнер начинал радостно делиться подробностями интимной связи с кем-то, в эту грязную тайну посвященным. Чаще всего доверенными лицами оказывались ближайшие друзья и подруги, и Джемин сразу же сделал ставку на Донхёк, лучшую подругу Ренджун, переписка с которой не прекращалась ни на день.       Стояла унылая, тихая апрельская погода. В такое время Джемина вечно тянуло на кофе, сигареты и алкоголь — даже начатые дела не давали ему нужного градуса интереса, чтобы отвлечься от пагубных привычек. Кажется, он уже прошел все эти стадии: отрицание, гнев, торг и депрессию, и, похоже, почти смирился с собой, с апрелем и этими бесконечными дождями. В эту пору года небо над городом было серое. Оно словно нависало над головой, готовилось вот-вот прорваться противной, затяжной моросью. Ничем невозможно было разогнать эти мелкие, едкие капельки, забивающиеся под воротник и в носоглотку, мешающиеся с запахами травы и сладким, приторным вишневым цветом. Джемин прятался в неуютных стенах мотеля, чтобы часами глядеть на профиль миссис Ли, на её желтую футболку и узкую спину, длинные ноги с маленькими ступнями, одетыми в яркие кеды. Она была словно осколком лета — чужая красивая женщина, и Джемину вдруг страстно и страшно захотелось прикоснуться к ней.       Чем Ренджун пахла? Соленой водой, солнцем, прогулками вдоль побережья, сладостью нагретой кожи?..       Это было мимолетным видением — словно сон и мечта, и Джемин зажмурился, рассеянно глотая янтарный шардоне, купленный в неясном порыве, охватившем его пожаром при виде вывески винного магазина. Вспомнилось вдруг, как прошлым июлем, томительно жарким и душным, он провел чудесные пять ночей в объятиях полузнакомой смуглой девушки. Было это на берегах лазурного средиземного моря, в Италии, и они бродили по пляжу ночью, пили вино и целовались, занимались сексом, вернувшись в номер и распахнув окна, позволяя теплому ветру касаться разгоряченных тел.       Сейчас, коротая дни в дешевом мотеле невдалеке от дома заказчика, Джемин проводил долгую и пустую неделю в мечтах о грядущем лете и объятиях прекрасной женщины, терзаемый мыслями о том, что от дела стоило, всё же, отказаться.       Кто знает, где он мог бы быть теперь?       Бродить по руинам древнего замка где-то в захолустье, ужинать в неизвестных ресторанчиках, где турист явление настолько же редкое, насколько град летом, пересаживаться из поезда в поезд, из автобуса в автобус, словно убегая?..       От себя было не убежать, равно как и от собственной скуки.       Джемин настолько привык постоянно хвататься за что-то новое, что, кажется, уже перепробовал всё на свете: он ходил на танцы и борьбу, в литературные кружки и филармонии, на концерты рок банд, в кошечье кафе, участвовал в файер-шоу, где чуть не лишился растительности на голове и лице, переплывал местную реку, путешествовал в горы с палаткой с группой и в одиночку, прошел курсы бариста и зачем-то кондитера, владел четырьмя языками уверенно, ещё двумя сносно и пятью со словарем, подкрепляя хаотичной жестикуляцией. За все прожитые годы и пройденные километры он успел обрасти контактами, сплести сотни ниточек социальных связей — телефонную книжку пришлось перенести в заметки смартфона, поскольку пользоваться ей стало совершенно неудобно уже с того момента, как число номеров в ней перевалило за сотню.       Случайные и не очень знакомые считали Джемина интеллектуалом и умником, хотя тот и говорил, что знания его весьма поверхностны. Сам же Джемин считал себя просто увлекающимся человеком, и не старался доводить многочисленные хобби до конца. Окончательности хватало ему и в работе, а там, где он терял мотивацию и желание — просто не видел необходимости заставлять себя. Идти против силы было словно двигаться в зыбучих песках, увязая с каждым шагом лишь сильнее.       Джемину нужен был глоток свежего ветра, живительного кислорода, чтобы позволить внутреннему пламени разрастись вновь, но пока он лишь безуспешно заливал его алкоголем. Это был какой-то бесконечный нуар, с темнотой, серостью и апатией, когда только лишь осознание необходимости идти на работу, чтобы хоть как-то получать деньги, заставляло его отрывать голову от подушки.       — Это дело последнее, — пробормотал Джемин, откидываясь на кровати, чтобы слепо уставиться в потолок. — Заканчиваю — и сразу уезжаю.       Он уронил опустевшую бутылку на пол и закрыл глаза. Снилось ему солнечное Чеджу, и хорошенькая молодая женщина в жёлтой футболке, держащая его за руку. У неё была нежная улыбка и грустные чёрные глаза, заглядывающие прямо в душу.