Между простынями

      Следить — это было словно вести жертву, заглядывать из-за плеча. Принюхиваться к её запаху, силясь уловить в нем тлетворное дыхание греха или невинность ложного подозрения. Пожалуй, во всей работе детектива это было одним из самых любимых занятий Джемина: он находил былую страсть в том, чтобы следовать тенью за кем-то, то отдаляясь, то становясь ближе. Лучше этого было только доводить дело до логической развязки: в момент, когда делалось компрометирующее фото, Джемин не чувствовал ничего сродни удовлетворению от законченной работы, это было что-то вроде «Наконец-то, я оказался прав!». Собственная правота была для него вишенкой на торте, своеобразным подтверждением профессиональной гордости.       Пожалуй, отчасти поэтому ему особенно запоминались дела об изменах: он почти никогда не ошибался в своих предположениях о том, оправдаются ли подозрения клиента. Наблюдая за тем, какие разные люди идут на обман, и какие причины тому виной, Джемин оттачивал своё мастерство в чтении чужих эмоций, и сейчас, пожалуй, мог назвать себя в этом специалистом.       Текущее же дело казалось ему каким-то странным, и отчего-то не давало покоя.       Ренджун была дома всю прошлую неделю, не выходила даже в магазин. Джемин предлагал мистеру Ли установить у них в квартире скрытые камеры, но тот промолчал так яростно и многозначительно, что захотелось извиниться. Джемин представил невольно, как Ренджун ходит по этой дорогой квартире в элитной новостройке в тонком шелковом халате на голое тело, ловит голодные взгляды своего мужа, пришедшего с работы.       Интересно, как часто они занимаются сексом? И почему Джено решил, что Ренджун ему изменяет?       С учетом того, что жизнь девушка вела почти затворническую, подобные подозрения казались странными, и Джемин не мог не думать о том, что Ренджун наверняка к своему мужу попросту охладела, раз тот обеспокоился. Она разлюбила его? Или дело было в том, что этот холеный мистер Ли больше не мог удовлетворить её в постели?       Тело у Ренджун было утонченным и чувственным — Джемин знал породу таких женщин. Они обладали неповторимым шармом невинной порочности, притягательным для любого мужчины в достаточной мере, чтобы потерять голову. Ренджун любила секс, он видел это в изгибе её бёдер и капризной линии губ. Она любила хороший секс, и явно привыкла получать удовольствие.       Миссис Ли наверняка развлекалась в отсутствие мужа. Лежала на их огромной постели, трогала себя тонкими пальчиками, дрожала, стонала и задыхалась от сводящего с ума сладкого напряжения, разводя коленки в стороны — пожалуй, будь Джемин на месте Ли Джено, тоже не захотел бы ставить камеры, чтобы какой-то чужой мужчина увидел что-то, его глазам не предназначенное. Ренджун была аппетитным кусочком, и Джемин соврал бы, если бы сказал, что не думал о том, как она выглядит без своей желтой футболки и джинсовых шортов.       Сидеть безвылазно в отеле, не получая ни единого сигнала о том, что цель покинула квартиру, было чудовищно скучно, и Джемин начинал потихоньку склоняться к мысли, что никакой тайной интрижки у девушки не было: как она связывалась бы с любовником? По телепатической связи? Ренджун общалась только с подругами, и никаких обсуждений мужчин кроме мистера Ли там не нашлось:       «Этот сукин сын», — называла его Донхёк.       И Джемину было любопытно: что за повод был у столь яростной, разрушительной ненависти. Постельная несостоятельность Джено, его деспотичный характер, или личная неприязнь Донхёк? Впрочем, он знал, что ответ на этот вопрос получит, рано или поздно.       Во вторник внезапно распогодилось, и даже тучи разошлись, обнажая светло-голубое исчерченное перистыми облаками небо. Тогда же Джемин впервые получил уведомление о том, что Ренджун вышла на улицу. Он быстро поднялся, схватил рюкзак со всем необходимым, надвинул пониже на глаза кепку и сел в машину.       На вызванном такси миссис Ли отправилась в один из торговых центров. Она скучающе прошлась по этажам, заглянула в отдел с нижним бельём и в пару магазинов с сумками, а потом взяла большой молочный коктейль и уселась в самом углу фудкорта, спиной к толпе. Её тонкая фигурка, буквально тонущая в мягком черном свитере, казалась крохотной и хрупкой, беззащитной, и Джемин, кинув на неё осторожный взгляд, взял себе кофе, чтобы устроиться в десяти метрах. Он не успел выпить и половины, как вдруг Ренджун подняла трубку, и пальцы её сжались на пластиковом стаканчике. Поспешно включив программу в телефоне, Джемин сунул в ухо наушник.       — Ты не дома?       Это был Джено, и голос его резанул льдиной барабанные перепонки. Джемин поморщился, но Ренджун только вздохнула:       — Нет. Я заехала в «Плаза». Хотела присмотреть себе что-то…       — Ты одна? — перебил мужчина. — Зачем тебе идти куда-то одной? Мы могли бы поехать вместе вечером.       Ренджун нервно пригладила волосы, и лёгкая тень раздражения проскользнула в её голосе:       — Да, я одна, Джено, — она схватила соломинку и принялась теребить её. — Почему ты из этого каждый раз делаешь трагедию? Мне надо предупреждать тебя в письменном виде за неделю, когда я хочу выйти и купить себе новые трусы? — под конец она сорвалась на шипение, но Джено просто фыркнул.       — Я сегодня буду немного раньше. Закажи что-нибудь из французской кухни. И, надеюсь, на тебе будет новая покупка — не зря же ради неё ты решила тащиться на другой конец города.       Он повесил трубку, и Ренджун откинула в сторону телефон так, будто обожглась. Она сползла на сидении ниже и закрыла лицо руками, и Джемин ощутил острый приступ жалости. За что она должна была терпеть такое отношение? Джено обращался с ней, как со своей собственностью, чуть ли не запирал дома и устраивал скандал, похоже, каждый раз, когда она выходила куда-то. Такое отношение Джемину — абсолютно не ревнивому, заботящемуся о женщинах, как о прекрасных цветах, — казалось дикостью, страшным варварством. Никто заслуживал подобного обращения. А Ренджун… таких женщин надо было носить на руках, баловать, целовать и заставлять улыбаться.       Но Ли Джено на это, по-видимому, был не способен.       Чем дольше продолжалась слежка, тем большим сочувствием Джемин проникался к миссис Ли. Пожалуй, тот день в торговом центре был переломным моментом — Джемин не мог забыть равнодушной, страшной тоски, написанной на хорошеньком лице Ренджун, когда она схватила кружевной черный комплект белья, не глядя. Он почти в живую мог видеть, как он будет смотреться на её округлых ягодицах и небольшой аккуратной груди, тонкой талии — тем вечером Ли Джено был с ней нежным, но Ренджун его желания не разделяла, и в итоге он разозлился на её холодную отчужденность.       Она была недостаточно влажной. Недостаточно его хотела.       — Хорошо, что в презервативах есть смазка, — на заднем фоне слышалась бегущая вода, и Джемин догадался, что девушка вышла в ванну, чтобы поговорить с подругой.       — Урод. Он думает, что ты его кукла? «Раздвигай ноги и будь благодарна мне по гроб жизни». Чёртов ублюдок, — Донхёк никогда не скупилась на выражения. — Как ты, детка? Тебе больно?       Ренджун только слабо хмыкнула.       — Я бы сказала, что привыкла. Я так устала, Хёкки, — её голос был влажным от слёз. — Как долго всё это будет продолжаться? Почему именно я? — она всхлипнула, и звук пробил насквозь грудную клетку, впился в сердце. Джемин сжал пальцы на простыне до белеющих костяшек.       — Все мужчины такие. Сначала помогают тебе, а потом выставляют счёт, — устало пробормотала Донхёк, и Джемину захотелось закричать о том, что это не правда. — Хочешь, я приеду и заберу тебя?       — Не надо, — горько вздохнула Ренджун. — Боюсь, тогда всё станет ещё хуже.       Послышался отдаленный шум, и она поспешно попрощалась, положила трубку. Джемин выронил телефон, позволяя ему упасть на застиранные мотельные простыни. Всё внутри перекручивалось отвратительно и страшно, болезненно — серость внутри сменялась медленной агонией.       «Все мужчины такие».       Ли Джено и правда, был тем ещё уродом. Уродом, который платит Джемину.       Был ли он сам таким же, раз брал у него эти грязные деньги?       Сказать по правде, подобных новому клиенту людей Джемин всегда презирал — тех, кто заставляет быть с собой против воли. Ли Джено, привыкший всё и вся держать под неусыпным контролем, никак не мог смириться с тем, что его красивая маленькая женщина больше его не любила. Он впадал в ярость, терзал её и себя, не желал отпускать, своей нездоровой любовью оправдывая жестокость, предпочитая по всем счетам платить деньгами. У него были только деньги, и ничего больше. Несменная валюта мужской власти, заставляющая тех, кто зависим и слабее, подчиниться.       Сейчас, глядя на спокойное лицо Ренджун, сидящей за столиком в ресторане в одиночестве, Джемин невольно задумался о том, как разрушительная и жестока бывает жизнь. Ренджун цвела, когда Джено не было рядом. Она была такой спокойной и красивой — изящная, с тихой, скромной грацией, одетая в молочно-белую тонкую блузку и узкую юбку, подчеркивающую изгиб бедра, — не смотреть на неё было невозможно. Она пила красное вино, задумчиво глядела куда-то поверх и сквозь, пальцами поглаживала тонкую ножку бокала и едва слышно вздыхала, прекрасная, как прерафаэлитовская муза.       И, возможно, Джемин и правда смотрел слишком долго — ведь в отражении маленького зеркала миссис Ли он разглядел не только аккуратный приоткрытый рот с пухлыми, испачканными кораллово-розовой помадой губами, но и насмешливый, любопытный взгляд глаза-в-глаза — первая яркая, тёплая эмоция на её бледном лице.       Конечно, это был не первый раз, когда цель замечала слежку, но это была Ренджун — та самая Ренджун, которая ненавидит своего мужа, днями сидит дома и выглядит так потрясающе хорошо, что коленки сладко дрожат, — Джемин растерялся, и с совершенно непрофессиональной беспомощностью ощутил, как смущение плещет краской в лицо. Он не мог сейчас вот так просто встать и уйти, просидев за дальним столиком больше получаса, и даже не закончив свой поздний ужин. Конечно, это было отчасти рискованно — приходить в тот же ресторан, что и объект слежки, но за годы практики Джемин успел удостовериться в том, что люди гораздо более невнимательны к своему окружению, чем может показаться на первый взгляд. Пожалуй, потому он не смог отказать себе в удовольствии поглядеть на Ренджун поближе — девушка подозвала официанта, и детективу на стол опустился пустой бокал, и пока Джемин судорожно размышлял, что бы это всё могло значить, миссис Ли подхватила сумочку и собственный бокал с недопитым вином, и устроилась напротив.       Глаза её смеялись, когда она спросила:       — Что может значить, когда красивый мужчина бросает на тебя взгляды, в то время как ты красишь губы? — деланно задумчиво покачав головой, Ренджун устроила руки на столе. — Лишь одно из двух: либо ему понравилась помада и он любит мужчин, либо ему понравилась девушка и он любит молчать, когда его ловят на подглядывании.       Джемин знал, что женщина всегда прекрасно запоминает мужчину в двух случаях: если он ей страшно понравился и если он ей страшно не понравился. И он предпочел бы вообще не выбирать из этих двух вариантов, но сразу уйти означало бы лишь одно: Ренджун запомнила бы его просто отлично. Такие девушки никогда не бывают обделены вниманием, если сами того захотят: она была слишком красивой, уверенной в себе и собственной неотразимости — и, к слову сказать, это работало.       Её муж сходил с ума от ревности и не мог найти в себе силы отпустить, пока сам Джемин вот уже которую неделю не в силах был отделаться от этого странного, почти магнетического влечения, что начинал к Ренджун испытывать.       — Вы любите вино? Ненавижу пить в одиночестве, — она склонила голову в сторону, кидая вопросительный взгляд на Джемина, и он не смог подавить ответной улыбки:       — Обычно я предпочитаю виски.       — В таком случае, я лучше выпью с вами «Между простынями».       На безымянном пальце Ренджун было обручальное кольцо. А на лице — острое, женское и внимательное, то самое, что сигнализировало ярко и концентрировано:       «Ты мне интересен».       Вблизи Ренджун выглядела ещё лучше. У неё были тёмные шелковистые волосы, чёрные, искрящиеся глаза и мягкий смех — всё внутри от него вспыхивало тысячей огоньков, и Джемин с удивлением обнаружил, что говорит с Ренджун без умолку. Ложь привычно срывалась с его губ в ответ на вопросы о работе и личных вещах, но в остальном он был неожиданно для самого себя честен.       Ренджун была жизнерадостной. Светлой, яркой и тёплой.       А дома её насиловал муж.       Джемин старался не думать об этом так отчаянно, что сам не понял, в какой момент вышел вместе с Ренджун из ресторана. Было поздно, и ярко светили фонари, роняя растекающиеся световые пятна на мостовую. Недавно прошёл дождь, и небо, затянутое чёрно-серым полотном рвалось на куски, позволяя колким точечкам звёзд заглянуть в прорехи. Установившееся на короткий миг тихое, томное безветрие — прохладное, свежее, — несло запахи листвы и земли, и сырой воздух обострил аромат сладковатых духов, отпечатавшийся на языке томительным, чувственным послевкусием.       Ренджун и правда пахла солнцем и солью, только солнце было у неё внутри, а солью оказались её собственные слезы.       Каблуки её туфель стучали оглушительно громко в тишине весеннего вечера, и каждый шаг отдавался куда-то в грудную клетку. Джемин прошёл с ней вместе половину квартала в густых, словно черничный сироп, сумерках, а потом вызвал такси. Он посадил Ренджун в машину, позволяя уехать домой.       Туда, где её ждало чудовище.       Любимый старый форд из соображений осторожности пришлось сменить. Джемин сменил бы, конечно, и лицо — тогда миссис Ли точно не узнала бы его, но ограничиться пришлось одеждой. Он достал из шкафа забытой на долгие недели квартиры тёмные джинсы, синюю рубашку и вязаный джемпер, и теперь чувствовал себя непривычно. В зеркале взятой на прокат ауди он изучил себя: побледневшую без солнца кожу, похудевшее лицо и чёрные глаза с небольшой синевой под ними. Тонкая кожа шеи шла мурашками от сквозняка, гуляющего по салону, и мелкие водяные брызги так и норовили осесть влагой на теле и одежде.       «Волосы отросли, надо бы в парикмахерскую», — отстраненно заметил Джемин, откидывая со лба непослушную каштановую прядь.       Собственные правильные черты лица ему отчего-то вдруг жутко не понравились: лицо было каким-то совсем скучным, даже немного плоским, с чуть выдающимся вперед подбородком и резкой линией челюсти, небольшим носом. Только губы выделялись, и то, когда Джемин тянул их в улыбке. Он показался себе простым и блёклым с неаккуратной прической и начавшей пробиваться щетиной. Навязчивый образ мистера Ли всё ещё маячил перед глазами: дымный, тёмный и холодный, сидящий в рабочем кабинете детектива, словно в своем собственном, весь в дорогом, с уложенными чёрными волосами, холёными руками и тонкими пальцами.       «Вы — инструмент, мистер На. Я видел ваш прайс, я знаю, чего хочу», — проговорил мягким тембром заказчик в голове Джемина.       Раздражает. Это было ненавязчивой демонстрацией превосходства — отвратительной и такой мужской, такой патриархально-выверенной, что тошнота подкатывала к горлу. Этот сучий мистер Ли насиловал свою жену, удерживал её рядом, продолжая делать вид, что всё в порядке, и он благонамеренный гражданин.       «Знаешь, Джехён, каково это, не получать ни крохи внимания, быть простой функцией, от которой ждут того, что мужчина может ждать от женщины? Запрещать себе что-либо чувствовать и не иметь ни малейшей возможности сбежать?»       Ренджун была пьяна и откровенна. Они заказали ещё пару коктейлей, и для её тоненького, хрупкого тела подобные объемы спиртного оказались решающими. Она висла на случайном знакомом, как на спасительной соломинке, хихикала глупо и доверчиво, притягивала Джемина ближе, чтобы горячо прошептать на ухо: «Эй, смотри! Видно звёзды», путалась в собственных ногах так очаровательно, что хотелось подхватить её на руки.       «Если бы я только могла уйти. Джено совсем не любит меня».       Джемин молчал. Молчал, слушал, и не мог найти в себе силы даже на то, чтобы сочувственно кивать.       Ли Джено ревновал жену чудовищно сильно, так, что его холодная маска равнодушия трескалась — сомневаться в его чувствах было бы глупо. Он любил её, и любовь эта заставляла его делать страшные вещи. Он издевался над Ренджун, делал ей больно, пока она отчаянно хотела внимания, тепла и ласки. Но Джено не мог ей дать ничего, кроме своих денег и едкой, сводящей с ума ревности, заставляя Ренджун плакать, цепляться за каждого, кто готов был попросту с ней поговорить. Это была фатальная проблема, смертельная для их покалеченных отношений: Ренджун была слишком, слишком красивой, и просто говорить с ней не хотелось.       Любой мужчина желал присвоить Ренджун. И Ли Джено понимал это, как никто другой — Джемин начинал невольно задумываться о том, не был ли он в чём-то прав, когда пытался запереть своё сокровище там, где ничьи чужие руки не смогут коснуться её.