Музыка только для двоих

«listen before i go» — Billie Eilish

У Чонгука кончики ледяных пальцев покраснели, но не от холода. Они ходят мелкой дрожью, и он сильнее натягивает рукава весенней куртки. Сцепляет ладони в крепкий замок и зажимает между коленей. Они тоже дрожат, слабые совсем. Чонгук сейчас весь слабый и его всего трясёт. За окном — сырое начало марта и ночь с жёлтыми пятнами фонарей на чёрном куполе неба. В бетонных берегах бесится тёмная вода Хан, подгоняемая промозглым ветром. В салоне просторной BMW вовсю работает печка и подогрев сиденья, но у Гука мороз по внутренностям расползается. Его изнутри скручивает, словно током прошибает, и сердце это глупое каждым ударом отдаётся невыносимой болью по рёбрам. У него лёгкое головокружение и тошнота, щёки горят алым — его лихорадит ужасно, но Чонгук, кажется, не замечает. Он вообще сейчас мало, что замечает и понимает, потому что в черепной коробке каждую секунду — оглушительные взрывы мыслей. Чонгук топит невидящий взгляд в мутной реке и не смотрит, не смотрит туда. Автомобиль щёлкает блокировкой дверей, и парня на пассажирском буквально подбрасывает. Взгляд в тот же миг впивается в фигуру через дорогу. Там заправка с круглосуточным кафетерием — свет холодный, электрический, с примесью зелёного неона. В этом свете, оглядываясь по сторонам, стоит он. Ему влажный ветер распахивает длинные полы чёрного пальто, его спутанные волосы швыряет вокруг бледного лица, сдувает ароматный пар со стаканчиков, которые держат его руки. Он переходит через пустую дорогу, а у Чонгука дрожащие губы уже чуть ли не в кровь искусаны. Он резко отворачивается и моргает часто-часто, чтобы только не. Он не будет. Ему нельзя. Не при нём. Тольконездесьпожалуйстабожетольконесейчас. Дверь водительского закрывается с мягким хлопком. Салон на короткое время освещается тёплым светом лампочки, наполняется запахом сырой пыли и его одеколона. Чонгук натурально задыхается. Пожалуйстапожалуйстатольконетак. Он сильнее впивается ногтями в кожу ладоней и замирает. Не шевелится вовсе, не дышит почти, и даже отдельные мысли в этом гуле шумящей в ушах крови услышать не может. Хан за окном шумит почти так же бешено. Они оба замирают на какое-то время. Юнги всё так же держит в руках два картонных стакана: один — с американо, другой — он помнит — с двойным горячим шоколадом. Упирается взглядом куда-то в капот машины, хмуря ровные брови. Музыкальные руки обжигает практически кипятком. Мышцы по всему телу сводит лёгкой судорогой. Молчание. Душащая и одновременно распирающая тишина, которую страшно нарушить. Тот самый момент, когда вы оба чувствуете, что первые фразы того самого разговора уже вот-вот должны сорваться с губ, но они настолько болезненны, что вы оттягиваете этот момент всё дольше и дольше. Вы знаете, что сейчас должно прозвучать, но никто из вас не пытается облегчить тот груз, который с каждой минутой молчания давит всё больнее. И вы даже теряетесь в догадках, что хуже — молчать вот так, всё равно зная исход событий, или вырвать слова вместе с языком, куском кровоточащего сердца и оторванной душой и бросить истекать прямо под ноги. Вам обоим так невыносимо страшно, но вы не спасаете друг друга. Вы друг друга, как раз-таки, боитесь. И нет ничего ужасней этого чувства, когда вы оба осознаёте, что страх взаимный. Что появился он там, где раньше на его месте было нечто гораздо более сильное, крепкое. Было тоже — взаимное. Чонгук снова вздрагивает непроизвольно и вжимается в спинку кресла. Юнги считывает его движение моментально, отмирает, ставит напитки в подстаканники, растерянно тянется пальцами к панели управления: — Замёрз, — и обогреватель выкрутить на максимум, чтобы раскалённым воздухом дышать было невозможно. За окном шелестит чёрная вода, и завывает ветер; тихо урчит мотор; гудит горячая печка. За окном с приглушённым «фшх» проносится машина, и Чонгук шевелит сухими губами: — Выключи. Оркестр ночных звуков покидает один инструмент. Тишина становится ещё более давящей. Юнги не смотрит на него. Не смотрит, потому что знает, что если да — то ничего не выйдет. Не сможет попросту. Сдастся. Ему нельзя видеть эти худые сгорбленные плечи и завитки отросших волос на шее. Нельзя видеть его дрожь, влажный испуг, застывший в его глазах. Чувствовать его боль нельзя никак, потому что тогда точно треснет. Юнги больно от того, что он является источником этого чувства для другого. Собраться с мыслями. О чем он думал, когда, только сойдя со сцены, писал сегодня Чонгуку? Чего ждал? Хотел? Зачем успокаивал трясущиеся пальцы и просил встречи, говорил, что хочет поговорить, что подъедет через полчаса, что это важно, это нужно? Ему нужно, так катастрофически, словно глоток воздуха под толщей воды. А Чонгуку нужно? Чонгуку, что прочитал моментально, но молчал не меньше четверти часа, перед тем как ответить своё «ладно»? Чонгуку, чью истерику он чувствовал через расстояния, потому что самого мотало так же? Чонгуку, с которым они молчали два месяца и ни разу даже ни одной строчки друг другу не написали? Ему страшно думать. Он вырвал его из теплого дома в час ночи, утащив в промозглый уличный март. Он должен разорвать эту петлю молчания на шее. Сказать. Сказать все, что так давно хотел, что так давно рвало изнутри и искало выхода. Они ведь так и не поговорили… Горло пересыхает. Не получается выдавить ни звука, и Юнги вспоминает про кофе. Последний глоток перед тем, что он сам когда-то начал. Мин тянется к горячему картону стаканчика, но вместо этого натыкается на чужие горячие пальцы. Его от этого прикосновения прошибает током, и он не сразу осознает, что хватается за чужую ладонь, не позволяя убрать. На соседнем сиденье резко втягивают воздух и каменеют. Впервые за два месяца. Пальцы в его руке подрагивают, но не двигаются с места. Этого касания невыносимо мало, но представить теперь, что его не будет вовсе — нестерпимо вдвойне. Длится, кажется, вечность. Нервы, словно струны рояля. Дребезжат тревожным минором. — Прости, — чуть слышно. И он отпускает. Потому что должен. Потому что своё право держаться за эти руки упустил два месяца назад, а идти против воли человека, что сидит на соседнем, он никогда не посмеет. Кажется, Чонгук задыхается второй раз. Юнги тянется к лампочке на потолке, чтобы, сам не знает зачем, включить свет, как его останавливают: — Стой, — это резко и хрипло. Чон хватает свой стакан с горячим шоколадом, выпивает залпом почти половину, грохает им об подстаканник и сам тыкает на выключатель. — Говори. Почти грубо, почти с агрессией. Почти так, чтобы не дать предательским слезам пролиться. В лицо не смотрит, прожигая дыру в пустынной набережной. Они здесь, чтобы поговорить. Оба понимают. Так почему же это тогда настолько сложно? Почему никак нельзя начать? Чего они оба ждут? Молчат, боясь спугнуть друг друга и самих себя. Спугнуть мельтешащие мысли и шаткую уверенность, которая только-только начала зарождаться где-то очень глубоко внутри. Так глубоко, что отсюда и не разглядишь. Юнги старше. Опытней, ответственней, серьёзней, сильней. Юнги чувствует, как тяжело — когда-то — его мальчику находиться здесь, держаться из последних сил и не осыпаться мелкими осколками по ветру. Юнги виноват в том, что снова напомнил о себе, снова ворвался в чужую жизнь, когда ему прямо дали понять, что делиться ею с ним не хотят. Но он не может так. Не обсудив, не взглянув последний раз в любимые глаза, не попрощавшись и не оторвав эту нитку от сердца с корнем. Не может он без Чонгука. Но тот без него, видимо, да, поэтому… — Чонгук, я, — Юнги стискивает зубы, собирая в кулак последнюю волю. Вжимает руки в руль до побелевших костяшек и замолкает. Все слова вдруг потеряли какую-либо значимость. Они - пустое место по сравнению с тем, что клокочет внутри. Они не передадут того, что хотят донести эти двое друг до друга. Кому и зачем нужны бесполезные звуки? Где они были все эти два месяца? Юнги не знает ответа ни на один вопрос. Он сжимает пальцами руль и отчаянно старается подобрать хоть что-то стоящее в своей голове, но там чертовски пусто. Там нет ни одной стоящей причины, по которой его можно было бы выслушать, принять. — Я сейчас после концерта. Написал тебе сразу, как отпустили за кулисы… Спасибо, что ответил. Спасибо, что… согласился. Я из филармонии, и, знаешь, они сегодня просили сыграть на бис… У меня отваливались пальцы после двух часов соло, но они так долго хлопали. Устроили там такой балаган, что меня организаторы выгоняли обратно за шкирку, лишь бы их успокоить… Я понятия не имел, что должен был им ещё сыграть. Чонгук не знает, зачем ему это говорят. Зачем он это слушает. Зачем вообще всё это происходит именно с ним. Почему нельзя закончить поскорее, пнуть, чтобы смог дальше шагать по жизни сам, отпустить его в объятия холодной, пропитанной слезами подушки и оставить уже в покое. Мин, кажется, ясно обозначил свою позицию. Чонгук был для него не настолько важен, раз по возвращении из командировки, первым вопросом ему стал: «Не хочешь сделать паузу?». По телефону. Даже не удостоили личной встречи. Что ему оставалось? Совладать с пропавшим вмиг голосом, выдавить на автомате «да», отключить звонок и рухнуть под дверь собственной квартиры. А потом все эти два месяца собирать себя по крупицам, успокаивать и убеждать, что всё в порядке, чтобы сегодня… Снова тонуть в знакомом запахе одеколона и геля для душа. Тонуть, спиной чувствуя чужое присутствие. Тонуть в этом слегка шепелявом полушёпоте. Тихом, укутывающем, таком успокаивающем и родном, что осознание, как сильно он по нему скучал, накрывает с головой. Он слушает молча, напряжённо, кусая губы. Юнги замолкает на мгновение. Ртом громко втягивает воздух, будто его мало кругом, и на рваном выдохе продолжает: — И вот я к ним опять вышел, а там… софиты в глаза, лица их восхищенные, гвалт стоит ужасный. А мне играть надо. Ты сейчас не поверишь, но мне так страшно в тот момент стало. Я словно все ноты разом забыл. На автомате за рояль сел, смотрю на клавиши. Зал затих, и я с ним один на один остался. Одинокий и напуганный. Когда я себя так последний раз на сцене чувствовал? И не вспомнить — Юнги горько усмехается, качая головой. — Я подумал, что нужно успокоиться, собраться. Думал сначала что-то из сегодняшней программы повторить, а потом… Сам не понял, когда начал играть. Оно просто пошло прямо изнутри, само, даже без моего ведома. Пальцы задвигались, а когда я услышал, что именно зазвучало… — пауза долгая. Напряженная, чтобы дошло стопроцентно. Страшно понимать. — Чонгук, скажи, ты знаешь, что это было? — молчание. — Скажи, Чонгук, пожалуйста. Что я играл? Ты знаешь. Ты понимаешь меня, Чонгук, скажи это, — Юнги повышает голос, сжимая руки сильнее. Гипнотизирует марку на руле, но перед глазами видит только монохром клавиш и порхающие по ним пальцы. Пожалуйста, скажи это. Оно мне так важно. Мне нужно знать, что ты помнишь. Чонгук в отрицании качает головой. Сначала медленно, неуверенно. В черепной коробке против его слабой воли, что рядом с этим человеком затыкается вовсе, мысли приходят в определённый порядок, складываются факты, воспоминания. Складывается очевидное «два плюс два», и теперь он машет в непринятии практически отчаянно. Он не понимает. Он не знает. Не скажет, не хочет, не может, не верит. Потому что этого не может быть. Юнги не мог. Он бы не стал. Не эту. Только не эту. Глаза огромные, распахнутые. Руки цепляются за плечи. Он почти беззвучно говорит своё слабое «нет». Он почти исчезает в этот самый момент, сжимаясь до крошечных размеров, когда Мин крутит ручку звука на магнитоле, и салон заполняет фортепьянная мелодия, что всё это время стояла на повторе в беззвучном режиме. Чонгук всхлипывает. Так громко, захлёбываясь первыми за этот вечер рыданиями, как громко на него обрушиваются воспоминания. Пустая комната с сырым запахом только что уложенной штукатурки. Единственная мебель — белый рояль в центре и кушетка. За окном — летняя ночь, а на руках — касание прохладных чёрно-белых клавиш. Совсем рядом, плечом к плечу, прижавшись тёплым боком, сидит Юнги. Его тонкие, тоже всегда немного прохладные, пальцы лежат на Чоновых руках. Гладят трепетно, бережно настолько, что от этой нежности замирает сердце. Он шепчет на ухо какую-то чепуху и улыбается тепло, широко так, чтобы с дёснами, и искренне. Прислоняется виском к виску рядом, и его потряхивает слегка от беззвучного смеха. Чонгук смеётся тоже, льнёт ближе и взгляда не может отвести от их переплетённых рук. Как хорошо они смотрятся на фоне монохромной ленты клавиш. Как гармонично сочетаются вместе. Как правильно. Как ему спокойно рядом с этим человеком, родным, нужным и настолько его. Юнги подаётся чуть вперед, начиная руками Чонгука играть какую-то мелодию. Медленно, касаясь уверенно и ласково. Смотрит мягко, с лучащимся из глаз счастьем. Чонгук затаивает дыхание, вслушиваясь в нежные, поющие, переплетающиеся в незнакомую нить звуки. Он затаивает дыхание, понимая, что на его глазах рождается новая музыка. Юнги сочиняет на ходу, оглаживая их соединёнными пальцами ноты. Дышит руками, словно море своими волнами. Выглядит так же умиротворённо. — Это музыка нашей любви, Гук-а, — мурлычет теплым дыханием куда-то в щёку. — Нашей? — Только. Отныне и до конца, — а в голосе плещется столько любви, что не поверить невозможно. Чонгук всхлипывает так громко, захлёбываясь первыми за этот вечер рыданиями, как громко на него обрушиваются воспоминания. Никому и никогда Юнги не рассказывал об этой мелодии. Никому и никогда, кроме Чонгука, не играл её. Никто и никогда не мог понять и прочувствовать её так, как эти двое. Чонгук всхлипывает так громко, что заглушает аккорды, сыгранные любимыми руками, что обещали всегда держать, но теперь отпустили. Чонгука бросили ещё два месяца назад, вернувшись из командировки, — он знает — а сегодня пришли поставить окончательную точку во всей его жизни. Он после этого просто не вывезет дальше. Не соберётся снова. Ему в автомобильных сигналах будут слышаться переплетения этих звуков; в самых ужасных и одновременно желанных снах будет сниться то тепло, что всегда защищало, а теперь вселяет страх. Зачем Юнги его позвал? Зачем напомнил? Зачем издевается так жестоко, что внутри всё перемалывется в кровавую кашу? Чонгук не замечает, как начинает озвучивать мысли вслух. Как разворачивается в ту сторону, где находится его лицо — бледное, с широкими скулами, знакомое, любимое, родное, не его больше. Чонгук кричит, заливая щёки солёной влагой: — Зачем, Юнги? Скажи, ты же знаешь, зачем? Ты обещал, что никогда! Ты клялся, глядя мне в глаза, что никогда не сделаешь мне больно, так какого хрена меня сейчас разрывает изнутри? Зачем нужен был этот переезд, эти совместные покупки мебели, эти действия и эти слова, все эти два с половиной года, если, всего через три недели твоего отсутствия, я стал тебе не нужен?! — а в бешеных черных глазах вместе со слезами плещется обида. Такая кристальная и понятная. Он все-таки не сдержался. — Ты перетащил меня в свою пустую квартиру и оставил там одного практически на месяц, а потом вернулся и сказал, что тебе нужна пауза. А теперь ты опять вырываешь меня посреди ночи, чтобы включать… включать это и говорить, как тебе плохо играется на сцене? Объясни логику своих действий, Юнги! Объясни мне, я не понимаю. Пожалуйста? — дрожащие руки взлетают к растрепанным каштановым волосам, пальцами зарываясь глубоко у корней. Чонгук видит ошарашенные, полные такой же, как его собственная, боли и отчаяния глаза. Они оба испуганы так сильно. Несколько судорожных вдохов, не разрывая зрительного контакта. — Хотя, нет… Знаешь что, нет, молчи. Ничего не хочу слышать. Не хочу знать. Ничего… Хватит. А у Юнги — глубоко в сердце шипы зазубренные впиваются. С каждым словом, выкрикнутым этим надтреснутым голосом, с каждым рваным вдохом, с каждым нервным движением рук, каждой слезой, скатившийся по этим пылающим щекам — внутри рвётся что-то жизненно важное. Он обещал беречь этого ребенка во что бы то ни стало. Он обещал заботиться о нём, любить, уважать, прислушиваться, защищать. Обещал не оставлять никогда и ни за что, но он был бессилен в том случае, когда оставили его. Так ведь решил сам Чонгук. Это было его желание. Может ли он пойти против?.. Словно рыба, выброшенная на берег, хватает ртом воздух. Смотрит на сгорбленную фигуру, что лицом зарылась в руки, уперев локти в колени. Неужели, он ошибся? — Чонгук… — дышать нечем. — Я вернулся с гастролей ровно через три недели, как и говорил изначально, — заново прокручивать воспоминания пустой квартиры и ледяного ужаса где-то в районе желудка. — Я сказал, что задержусь намеренно, хотел сделать тебе сюрприз, но… Когда я пришёл, тебя не было. Не было твоего полотенца и зубной щётки в ванной. Не было любимой футболки в шкафу. И той кружки со сколом на ручке тоже не было. Ты ушёл, ничего не сказав мне… Я сразу отмёл мысль, что ты ушёл к… кому-то, — на этих словах оба вздрагивают и замирают на миг. — Просто знал, что ты бы так не сделал и всё. Но тебя не было день, два, три. И всю ту неделю, что я якобы был в Японии, ты не возвращался. Ты даже почти не писал мне. Я узнал у твоих друзей, что ты жив и здоров у себя дома, и в день, когда должен был «прилететь», позвонил тебе, так и не дождавшись. Что мне оставалось думать и делать? Я решил, что поторопил тебя с переездом, надавил, заставил. Что тебе нужно время побыть одному… А ты так легко согласился сделать перерыв в отношениях… Я даже… Юнги замолкает, пытаясь подобрать нужные слова и чувствуя, как предательски не вовремя начинает щипать глаза. Он смотрит на Чона, не отводя взгляда. Тот медленно поднимает взгляд от собственных коленей, покрасневшими глазами уставляясь в ореховые зрачки напротив. Ему больно. Ему обидно. Он страдает из-за него, из-за Юнги. Но разве тот не думал, что не нужен ему? Что Чонгуку теперь всё равно, что двадцатиоднолетний парень не хочет связывать себя обязательствами с человеком, старше его на шесть лет, что устал от ответственности и ограниченности? Меньше всего Юнги бы хотел, чтобы его мальчик чувствовал себя в чем-то нуждающимся или ущемлённым. Его мальчик, что сейчас заглядывает на дно чужих темных зрачков, словно хочет там вопросы на все терзающие его ответы найти. — Юнги, — хрипло и отдаётся мурашками вдоль позвоночника. — Я переехал к тебе, в чужой район. В огромную, полупустую, чужую квартиру. А через пару дней после этого тебе пришлось уехать на гастроли, — Чон говорит медленно и тихо. Считывая любые изменения лица напротив, чуть наклоняет голову вбок. — Я остался один. В незнакомом месте, к которому должен был привыкать ещё как минимум месяц. И мы впервые за два с половиной года расставались так надолго, — У Юнги от его слов в голове шестерёнки крутятся медленно, с ржавым скрипом и неверием. Чонгук будто сам тоже до конца свои слова не осознает. Будто не уверен ещё, и поверить в теплющуюся надежду слишком страшно. — Не хотел говорить, чтобы не расстраивать. Я вернулся обратно домой через пять дней, потому что мне было плохо. Без тебя было плохо, Юнги, — и от взгляда чтобы морозом по коже. И слезами молчаливыми из чужих больших глаз, в которых надежда всё же трепещет где-то глубоко. В которых можно прочитать, что ещё не всё потеряно. Шанс есть, только руку протянуть нужно.

FRZZN 2.0 (prod. by WAJU) — Teflon Sega [RNB]

И Мин Юнги протягивает. Протягивает, и его всегда слегка прохладные пальцы — к пылающей влажной щеке. Черные глаза закрываются, а из-под длинных густых ресниц с новой силой льются солёные капли. — Я думал, что больше не нужен тебе, — и большим пальцем стереть горячую дорожку с нежной кожи. Чонгук собственными руками прижимает чужую ладонь ближе, теснее. Греет теплом холодные пальцы, жмурится, потому что не верит, не верит, не верит, что эти два месяца его персонального ада закончились. Не верит, что можно больше не скучать. Что вот он, Юнги, родной, рядом, всё тот же, что и раньше. Готовый оберегать, любить, защищать ото всех в этом мире, готовый бесконечно дарить тепло и нежность, готовый окружить комфортом и мягкостью. Рядом его Юнги, его хён, он здесь и не уходит никуда. Он здесь, и он кладёт ладонь с тонкими переплетениями голубых вен на его вторую щеку. Чонгук распахивает глаза и видит то, от чего сердце замирает, и в груди щемит сильно. Улыбка — такая нежная и мягкая, виноватая слегка; взгляд, в котором плещется любовь без конца и без края. Её мелодия сейчас заполняет темный кожаный салон. Мелодия только для них двоих, которую они создали вместе. Чонгук смотрит во все свои огромные глаза и не выдерживает. Врезается губами в чужие, прижимаясь тесно, отчаянно, словно в последний раз. Так, как хотел давно. Пальцами впиваясь в крепкие плечи, сминает грубую ткань пальто. Он скучал так чертовски сильно. Юнги зарывается в шелковистые отросшие волосы на затылке, притягивая ближе. Так, как хочется им обоим. — Прости, — горячим выдохом одновременно друг другу в губы. - Люблю, — словно котята, слепо тычась носом в нос. Юнги обхватывает чужие щеки, утягивает Чонгука за собой, переворачивая попутно стакан с остывшим американо. Так всё равно сейчас. Сиденье отодвинуть максимально назад, чтобы было удобнее. Оседлать чужие бёдра, перекидывая через них ноги. Столкнуться лбами в неловком поцелуе и опереться на надежные плечи. — Дурачок, — Юнги целует в самый кончик носа. — Какой же ты у меня дурачок, Гук-а, — поцелуй в переносицу, чтобы почувствовать трепет ресниц на своём подбородке. — Мой дурачок, — поцелуи в лоб, во влажные щеки, скулы, веки, губы, подбородок. Юнги зацеловывает его всего, оставляя пылающие нежностью следы на родном лице, и шепчет неустанно «мальчик мой», «мой хороший», «солнце моë». Чонгука до мурашек пробирает, внутри все затапливает сладкой патокой, того и гляди снова через глаза слезами выльется. Он подставляется под порхающие касания и поверить не может, что это Юнги, его Юнги, здесь, рядом, любит. — У тебя научился, — шепчет. — Никогда не смей больше думать, что не нужен мне, — Чонгук утыкается лицом в теплую шею, жадно втягивая такой родной запах: шерсть пальто, одеколон чуть тяжеловатый, терпкий, шампунь, еле уловимый — стирального порошка и чужой кожи. Чонгуку кажется, что он не дышал до этого вовсе. Что воздух теперь яд для него, если он не пахнет Юнги. В его руках так хорошо: надежно и тепло. Свои опускать страшно. Потерять снова страшно, потому что второй такой ошибки они оба не перенесут. Потому что обоим было больно, скучали просто безумно, дорожат друг другом невероятно. Нет, теперь они не отпустят. Не сглупят повторно. Юнги стискивает в крепких объятиях такое знакомое тело, ближе к себе прижимает, чтобы зарыться носом в волосы на макушке. Как не хватало им обоим этого тепла. Как цепко сейчас пальцы хватаются за чужую одежду. Чуть прохладные, они щекочут загривок, ласкают за покрасневшими ушами, большие ладони гладят худые плечи и выпирающие лопатки, проходятся вдоль позвоночника, трогают, трогают, трогают. Чонгук сопит Юнги в шею, обдавая чувствительную кожу горячим дыханием, млеет от касаний. Ëрзает, чтобы удобней устроиться, а потом подрывается резко, вскидывая растрепанную голову, и смотрит своими черными-черными прямо в душу. Юнги в них видит сквозь тонкую поволоку желания — безграничную, всепоглощающую. Видит благодарность, раскаяние и с ума сходит. Такой красивый сейчас. Такой любимый всегда. Чон подушечками пальцев выводит на шее замысловатые узоры. Облизывает свои губы, переводя взгляд на те, что напротив. Зрачок почти полностью затапливает темный шоколад радужки. — Поцелуй, — это настойчивая просьба. Это нежный приказ, ослушаться который Юнги не может, да и не хочет вовсе. Захватывает влажный, горячий рот в плен своих губ, на что ответ жадный получает моментально. Сминает настойчиво, нуждающеся, жарко. Кусает нижнюю, зализывает и оттягивает, чтобы снова провести языком с нажимом. Чонгук в его руках мягкий и податливый, прогибается под касаниями нежных пальцев на спине, трепещет влажными ресницами и льнет ближе. Он горячий, а в салоне так жарко, что Мин запускает руки под легкий бомбер, спускает его с чужих плеч, оставляя в одной чёрной футболке. Чонгук разрывает поцелуй, выпутывается из мешающей вещи, швыряя еë куда-то на заднее сиденье, и с новой силой налетает на чужие губы. Он почти агрессивно выдёргивает концертную рубашку из-за пояса классических брюк. Забирается под неё ладонями и мычит в чужой терзающий его собственный рот от того, как скучал по ощущению этой мягкой, гладкой кожи. Распахнутые уста к распахнутым. Они сталкиваются языками, чтобы мокро, до дрожи обоих и крепче вцепившихся друг в друга рук. Юнги проводит по ровному ряду зубов, задевает чувствительное нëбо и всасывает язык. Чона ведёт, он царапает короткими ногтями бледный подтянутый живот, прижимается грудью тесно, чтобы даже воздуху места между ними не было, раскрывает рот широко, почти до хруста, и дышит жарко. У него голова кружится, сознание топит в желании, и внизу живота сладко скручивается. Юнги так легко доверять, за ним хочется идти, следовать движениям его властных, но нежных рук, растворяться в хриплом голосе, его хочется слушаться и просто хочется. — Никогда не бойся рассказывать мне всё, что бы то ни было, — Мин отстраняется, оставляя между их губ тонкую нитку слюны, упирается лбом в чужой, говорит, полуприкрыв глаза. — Чего бы не касалось, Гук-а, — руки скользят на поясницу, оглаживают округлые ягодицы и спускаются на бедра, что так правильно сейчас расставлены широко на его собственных. — А тем более, если это касается тебя, — ладонями вверх по грубой ткани чёрных джинсов — нас — снова вниз, надавив чуть сильнее. Чон выгибается, пытаясь подстроиться тазом под движения на его ногах, откидывает голову назад и шумно выдыхает через приоткрытый рот. Зарождающееся внутри возбуждение плавит и окрыляет одновременно. Хочется ближе, больше и ещё жарче. Хочется так, как было часто до этой чёртовой командировки, так, чтобы сначала на атомы вдвоём распадаться, а потом, перепутавшись ногами-руками, восстанавливать дыхание и лениво мазать губами по губам. Юнги видит чужую открывшуюся шею и моментально припадает к ней губами, языком, зубами. Целует под челюстью, влажным следом языка спускается вниз по пульсирующей жилке, прикусывает и поднимается к местечку за ушком. Туда, где приятней всего. Легко всасывает кожу, а пальцами впивается в ягодицы сильно, до звонкого вскрика, чтобы: - Говори со мной, Гук-а, — урчанием прямо на ухо, прикусанная мочка и мурашки по нежной коже. Чонгук всхлипывает, цепляется за накрахмаленную рубашку и дрожащими пальцами начинает выпутывать маленькие пуговички из петель. У него влажные, распухшие от поцелуев, алые губы, поплывший взгляд и такое же плывущее сознание. Он обжигается о чужую обнажающуюся грудь, точеные ключицы и плечи. Ладонью чувствует, как напротив, под рёбрами, по нему и из-за него стучит быстро и сильно. Шепчет, поднимая мутный взгляд: — Тогда обещай мне, что никогда впредь не будешь сомневаться в моей любви к тебе, — а глаза, тёмные, упрямые, всё сказанное подтверждают. Ты видишь эти глаза, Юнги? Они кровавыми слезами зальются, если ты ещё раз хотя бы попытаешься. Они закроются и не распахнутся уже никогда, если бросишь снова. Если обидишь, оставишь, усомнишься, отвернёшься, отпустишь. Ты видишь эти глаза, Юнги? Полные верности, преданности и такого кристально очевидного чувства, которое у тебя у самого грудную клетку распирает. Ты видишь эти глаза, Юнги? У них на дне растворяется пережитая боль вперемешку с собственной виной. Смотри в них, глупый, неуверенный Юнги. Смотри и убеждайся, что пока они видят, то только тебя. Смотри же в них с ответной отчаянностью и не отворачивайся. Никогда не отворачивайся, Юнги. — Клянусь, — и поймать губами чужой громкий стон, когда непроизвольно вскинул бёдра и проехался пахом по чужому возбуждению. Чонгук вздрагивает, скулит и, откинув голову, закусывает губу. Короткие ногти оставляют красные полосы на гладкой коже, способствуют чужому сбившемуся дыханию, провоцируют, дразнят. У Юнги от его мальчика воздух в лёгкие проходит с трудом, взгляд туманится, губы саднит и стоит уже крепко. Он любуется его чувственностью, открытостью, прелестью в своём бессознательном желании. Он хочет, чтобы его мальчику было хорошо, чтобы плавился, доверчиво отдаваясь в руки, чтобы дрожал, путаясь пальцами в его волосах, чтобы на выдохе — надломленное и протяжное «Юнги-и-и». Хочет позаботиться. Хочет показать, как скучал всё это время, как не хватало, как дорожит. Как сожалеет, что тогда промолчал. — Гук-а, маленький, отпусти руки, — с улыбкой выдыхает под подбородок, оставляет влажный поцелуй, а руками тянет полы простой футболки вверх. Чонгук плохо соображает: начинает толкаться в чужой пах коротко, ритмично, держится за плечи мёртвой хваткой, глаз не открывает и облизывает пересыхающие губы. В салоне душно, и воздух накалён до предела даже не печкой, что работает на минимуме, а переплетёнными телами. Стёкла запотели, отгородив этих двоих от всего остального мира — сейчас есть только они, вселенная сжалась до одного-единственного человека напротив, собрав в нём все свои бесчисленные звёзды, планеты и галактики. Они — космос на двоих друг для друга, а другого и не надо. Мин стягивает чёрную футболку и немного едет головой, когда видит, как тело на его руках покрывается мурашками. Становится чувствительным невероятно. Ему почти больно от того, как хорошо, когда он подушечками пальцев проводит по чуть выпирающим ребрам, задевает аккуратными ногтями подрагивающий живот — Чонгук следует за его прикосновениями, выгибаясь трепещущей тетивой, требуя больше, теснее, ближе, жарче. Юнги продолжает одной рукой поглаживать чужой торс, второй накрывая через слои ткани выпирающий горячий член. Наклоняется вперед и кончиком языка обводит твёрдую нежную бусинку соска, лижет широко, прикусывает, сжимая пальцы чуть сильнее, и Чонгук вскрикивает. Надрывно, громко и так просяще, чтобы бёдрами с новой силой толкнуться в большую тёплую ладонь, а руками вцепиться в жёсткие черные юнгиевы волосы, прижимая чужую голову ближе к своей груди. — Хён, — выходит жалобно. У Юнги собственный член давит на ширинку узких брюк почти до искр из глаз, и тормоза вот-вот грозятся слететь к чёртовой матери, но он держится. Сегодня, сейчас — всё для его малыша. Мин сжимает, гладит прямо через джинсы и бельё, оставляет на разлёте ключиц расцветающие алым следы, кусает чувствительные соски, а второй рукой пробирается под кромку одежды, сжимая упругую ягодицу. Он готов просто съесть Чонгука целиком, так вкусно и правильно на языке ощущается его кожа: влажной дорожкой поднимается по шее, слизывая выступившую испарину, всасывает мочку с аккуратным колечком серьги, — ушки у него всегда были эрогенной зоной — терзает распухшие губы и слушает рваные всхлипы вперемешку с мычанием и невнятными мольбами. Чонгуку так хорошо — каждое прикосновение к разгорячённому телу отдаётся под кожей электрическим разрядом, в ушах шумит, а в штанах уже так мокро, тесно и мало, что он едва ли находит в себе силы сформировать членораздельные слова, вместо жалких подвываний: — Сними, Юнги… — и дрожащими пальцами потянуться к ласкающей, но недостаточно, ладони, - Сними их… Пожалуйста. Юнги освобождает свою руку из плена чужих джинсов, останавливает на время движения вверх-вниз по чужому члену, чтобы расправиться с тугой ширинкой, как вдруг его правое запястье уверенно перехватывают и тянут к лицу. — И с себя сними, — Чон высовывает язык и быстро проводит поперёк костистых фаланг, — Хочу вместе… — мажет губами по ладони, — Хочу два, Юнги… Сразу… — и начинает мелко, быстро вылизывать, не пропуская ни одного участка. Хён застывает, бешеными глазами глядя на самозабвенно поглощённого своим делом младшего, и чертыхается, когда чувствует чужое призывное движение пахом по его болезненно уже стоящему стволу. Одной рукой справляться с двумя молниями проблематично, но юнгиевы ловкие, натренированные музыкой пальцы достаточно быстро по очереди вжикают замочками, и в мелодию, льющуюся из динамика, вплетаются два облегченных стона. Мин приподнимает чужие бёдра, и Чон сам помогает ему стянуть мешающую сейчас одежду вниз. Он захлёбывается вздохом и впивается зубами в чужие пальцы, когда влажная головка обдаётся воздухом и, качнувшись призывно, шлёпает по животу, оставляя на коже под пупком мокрый след. У Чонгука колени разъезжаются ещё шире по сиденью, ноги дрожат, и, боже, он чувствует, как сильно пульсирует каждая венка там, внизу. Юнги рычит сквозь зубы, спуская собственное бельё. Покрасневшее, набухшее возбуждение требует внимания и Чонгук, словно предугадывая чужую просьбу, с громким хлюпом выпускает изо рта бледные пальцы, чтобы в следующий же миг вырвать из горла поражённое «а» и зайтись в очередном приступе дрожи, когда Мин оборачивает влажную, горячую руку вокруг двух их членов, сжимая вместе, так тесно и правильно, что Чон окончательно теряет связь с реальностью, заваливаясь набок. Но его ловят быстро и уверенно, прижимая к себе так, что пылающее лицо в изгибе шеи, а растерзанными сосками прямо к колючей ткани распахнутого пальто, и, чёрт, Чонгук хнычет снова распахнутым ртом, потому что удовольствие прошивает вдоль позвоночника, выгибая дугой. Юнги сразу начинает двигать рукой размашисто, с оттяжкой, мелко толкаясь в собственный кулак. Тонкая кожа к коже, звук влажного трения, жар от чужого возбуждения и длинных пальцев, что сжимаются чуть крепче и срывают с губ того, кому принадлежат тихое, хриплое «блять». Мин мнёт чужую задницу практически до синяков, закатывает глаза и с трудом гоняет воздух сквозь сжатые зубы. Чонгук на его шее выделывает что-то нереальное, вгрызаясь зубами и оставляя на влажных участках вибрацию собственных стонов. У него влажный лоб, волосы на висках слиплись, он бёдрами подмахивает, чтобы быстрее, быстрее, пожалуйста, и Юнги понимает немую просьбу, ускоряясь, прокручивает ладонь и её центром в окончании каждого движения проводит по прижатым друг к другу головкам сильно. Им бы не пришлось лишаться всего этого, — друг друга — если бы они не боялись разговаривать. Произносить слова, что описывают клокочущие внутри чувства, делиться переживаниями и болью, доверять партнёру настолько, чтобы раскрыть перед ним свой внутренний мир. Они друг без друга не могут — у них привязанность уже где-то на клеточном уровне закрепилась, слияние атомов и молекул произошло, они друг другу настолько втёрлись в кожу, что на расстоянии загибаться начинают. И в этот момент очень важно не держать в себе свою тоску, делиться ей, зная, что примут, поймут, дождутся обязательно, вернутся и не оставят. Что тебя выслушают, поделятся собственной, а когда у вас — одно на двоих, то уже и не так страшно. На искренности и доверии всё строится — их нельзя ни в коем случае заталкивать в дальний ящик, боясь чужой обиды и непонимания. Нельзя убегать и прятаться, если дорожите друг другом, если жизнь без второго не нужна становится вовсе. И ведь не просят бравые речи толкать. Всего-то нужно было пару слов — что от самого сердца, коротких, очевидных, возможно на первый взгляд, но таких, без которых никак нельзя. Их бы сказать тогда, когда пустота одинокой квартиры давила холодными стенами, а незнакомая страна удушливо облепляла со всех сторон. Тогда, когда можно было бы предотвратить, не допустить обоюдной ошибки. Но им повезло, наверное, что они друг без друга не могут — у них привязанность уже где-то на клеточном уровне закрепилась, слияние атомов и молекул произошло, они друг другу настолько втёрлись в кожу, что на расстоянии загибаться начинают. А потому, пусть с опозданием, но сказали. Поделились, доверились и теперь навсегда запомнили, как делать не надо. Чонгук поднимает голову, впутывая пальцы в смоляные волосы, и смотрит, словно в бреду, мутными глазами, как широкая ладонь скользит по двум членам, как в ней, то исчезают, то появляются две влажные от смазки, блестящие красные головки, где одна чуть крупнее другой. У Юнги длина больше, и она пульсирует вся, отдаваясь мягкими толчками к его собственному возбуждению, и этого настолько много. Оно сладкой волной растекается по всему телу, томительной судорогой сводит мышцы, отключает сознание и изнутри распирает вот-вот подступающим оргазмом, что Чонгук, уже не осознавая, шепчет, еле шевеля губами своё беспрерывное: — Хён, хён, хён, хён… Старший всё понимает. За талию притягивает теснее, припадает к искусанным губам своими и резче начинает толкаться бёдрами, чтобы дополнительную стимуляцию создать. — Гук-а, — горячим выдохом прямо в чужой приоткрытый рот, — давай, малыш, — и большим пальцем с нажимом провести по чувствительной уздечке. Чонгук заходится в оглушающе громком стоне и закатывает глаза. Его подбрасывает, выгибает до тянущей боли в пояснице, под веками пляшут всполохи цветного ничего, а белёсые капли выстреливают сильно, долетая почти до груди, и оседают горячими искрами на их животах. Юнги, как заворожённый, смотрит на выражение чистейшего экстаза на лице напротив. Каждый раз прекрасней предыдущего, и если бы он мог запечатлеть такого Чонгука красками на холсте, то ему бы больше никогда не пришлось ходить в картинные галереи. Его персональное искусство, неземное создание сидит сейчас на его коленях и дышит загнанным зверем, жмуря чёрные, с влагой слёз, глаза. Ему хватает еще пары движений рукой, чтобы, рыкнув сквозь прикушенную губу, запрокинуть голову и кончить, забрызгивая спермой собственный бледный живот.

***

Время уверенно перевалило за три часа утра. За запотевшими стёклами, среди высоких домов, еле-еле виднеется тонкая полоса нового дня. В салоне просторной чёрной BMW душно и пахнет сексом. На водительском сиденье двое топят друг друга в нежности тёплых объятий, лениво обмениваются тягучими поцелуями, касаниями трепетных пальцев к щекам и одним дыханием на двоих. Они уже вытертые, одетые, и только пара расстёгнутых верхних пуговиц на концертной рубашке и широкий ворот чёрной футболки являют багрово-алые следы на коже. Юнги ласково гладит шёлк чонгуковых волос, что притих на его плече и сопит легонько, подрагивая ресницами. Низкий голос, чуть хриплый и шепелявый, окликает почти неслышно: — Чонгук-и. — М-м-м? — Поехали к нам домой? И почувствовать на своей шее губы, что растягиваются в счастливую улыбку. А по дороге домой всё время салон будет заполнять музыка, что только для них двоих отныне и до конца.