Лучше б они не любили

***

      В ушах тишина звенит громче перетекающей крови по венам, перед глазами белая пелена. Первая мысль, которая посетила Юнги: «Я умер?», но некий кашель со стороны отвлекает от костедробящих захлестывающих чувств.              — Вот ты и вырос, маленький, — голос совсем забытый, отдающий тупой болью в замерзшее сердце, — хотя, таким тебя уже не назовешь.       — Брат?       — Юнги-я, — юноша смотрит в глубину век и мягко, по-отечески, улыбается, — я ждал тебя.       — Брат… — Как заведенный заевший механизм выдает на повторе, и слез удержать не в силах боле, парень кидается в раскрытые объятия своего такого далекого и одновременно близкого родственника, поддержку утерянную ухватить пытается, потеряшкой в бесконечном световом потоке себя чувствует. — Где же, как же ты, — задыхается, слов подобрать не может, — как ты тут оказался? Не уж-то я умер и отправился на тот свет к семье?       — Глупый, — смеётся по-доброму высокий беловолосый юноша, треплет макушку лунного цвета и сильнее в тисках зажимает, горечь и извинения передавая в родственном тепле, — наказ мой разрушил ты.       — О чём говоришь?       — Ты ведь помнишь, что произошло много-много лет назад. История и впрямь циклична, и мне очень жаль, что её повтор выпал на тебя, мой маленький братец. И жаль, и рад — да, так будет правильнее сказать, — тяжелый выдох заменяется вдохом продолжения рассказа, — давным-давно я отдал свое сердце, жизнь, тело во имя любви, ибо такова плата за хранение чувств другого, и тогда пришло время отдавать по счетам. Это было ужасное кровавое событие, которое вплело в себя семью, людей, эльфов, воинов, захватчиков — эта история должна была длиться намного дольше, но судьба распланировала иначе. Я покидал мир живых почти спокойно, однако там оставался тот, кого защитить был обязан, к этой ответственности прибавилось горе, тоска и обозленность на тех, кто посмел разрушить и так хрупкую идиллию, кто принес боль тем, кто и так её вдоволь нахлебался. Тогда я наслал не-то проклятие, не-то магию, не-то вымолил просьбу у матушки-природы — дивный диковинный лес, опасный и жгучий, непроходимый и убивающий, чтобы укрыть то дорогое, что только оставалось у плато, у истории, у того прошлого, что строилось на костях и реках крови. И так уж получилось, что сила тех вложенных мною чувств заковала частичку души в этом наказе и сохранила здесь… — Юноша смотрит внимательно на изучающий трепетный взгляд напротив и возобновляет речь. — Слово дракона непоколебимо и нерушимо, если против него не выйдет еще один дракон. Юнги, ты повторил мой путь потери, к сожалению, но ты сумел повторить и мой путь любви, хотелось бы мне, конечно, так сказать, однако… Ты проложил свою собственную траекторию чувств, как и твой избранник. На последнем вздохе, на последнем биении сердца, на последний миг всё о чём вы думали оба — было защитить друг друга — и это желание оказалось куда сильнее, чем мною наложенный обет.       — Так что же это получается, я не понимаю?       — Ты скоро проснешься. Лес дарует силу обещания вашему восстановлению. Боги верят в непоколебимую мощь вашей любви. И нет, брат, тебе не нужно стыдиться или думать, с кем ты чувства разделяешь: с человеком, драконом, эльфом, фенриром — любовь, она ведь самостоятельна, жива, хитра, неподвластна законам, придуманным самими людьми, она порой несправедлива по отношению к моральным установкам, написанным кем-то, но справедлива и честна по своей сути и природе, так что просто отключи иногда мозги и позволяй вести сердцу — вот она главная драгоценность мира.       — Так значит…       — Мне пора, Юнги. Я уйду к тому, кто уже, наверное, заждался, однако не ожидай, что я так просто тебя оставлю.       — Будешь приглядывать?       — Будем, — ухмыляется, — не сомневайся. К нам не торопись только, отныне твоя семья рядом с тем человеком. Береги себя, малыш, а мы знаки ветром подавать станем, дождём лицо опаляя, луной завлекать, лучом солнечным дорогу освещать, так что не смей скучать.       — А я все равно буду, — Юн напоследок сильнее к эфемерному телу прижимается, ощущая такие мнимо-горячие объятия, — буду.              Глаза слепляются, не давая рассмотреть черты лица хоть на секунду дольше.              

***

             Шум пробивается через приглушенную вату, чьи-то отдаленные голоса, расплывающаяся муть сводного серого потолка под раскрывшимися ресницами… Он лежит на просторной кровати с закрытым неплотными тканями балдахином, в достаточно большой комнате развеваются шторы от распахнутого балкончика, позволяя морозному воздуху вдоволь проветривать.              Юнги с кряхтением пытается подняться, только мышцы слишком сильно затекли. Сколько же он проспал? Получается лишь головой вертеть, отмечая на теле многочисленные бинты, накладки и приятный травяной запах, витающий в помещении. Блондин блымкает глазами в серость черной тюли, как в память начинают врезаться картины прошедшего — гарь, война, взрывы, полыхающий огонь, сгорающие легкие, гноящиеся волдыри, тяжесть чужого тренированного тела, падшего от меча собственного отца и ушезакладывающий рёв… его рёв. Юн невольно стонет от подкидывающих памятью картинок, фантомной боли, и тут же со стороны отворенных дверей с зимней свежестью выплывает силуэт, спешно подходящий к ложе и присаживающийся на край кровати.              Обеспокоенный взгляд двух черных орбит вперивается в скрючившуюся тушку, холодные руки с мороза обхватывают крохотную ладошку и, Боги, этот голос.              — Юнги, что-то болит? Где? Мне позвать лекаря?              А дракон молчит, боль по щелчку пальцев удалили, заменяя на смятение, растерянность перед этим человеком, у которого чуть отрасли волосы и завились от влаги падающего снега прядки. Он сидит перед ним в дорого расшитой темно-синей тунике, подпоясанной кожаным ремнем, и двухслойном дублете с меховой обивкой. На нём ни царапины, ни повязки — выдох облегчения — это, пожалуй, всё что может себе сейчас позволить Юн.       А Чонгук продолжает ждать ответа, боится, что паренёк перед ним еще не до конца пришел в себя, или же ему настолько плохо, что он не в состоянии ответить на вопрос, разобрать слов, отчего брюнет сильнее переживает, но мягкая хватка пальчиков под ладонями говорит о полном пробуждении оппонента.              Блондин смотрит топазами изучающе-неверяще, смахивает пелену наваждения и просто начинает доверять реальности. Пытается приподняться на дрожащих руках, но получается не очень.              — Наклонись, — не-то просит, не-то приказывает своим низким хриплым голоском, а Чон просто не может ослушаться.              Юнги резко притягивается к согнувшемуся парню и приникает к обветренным губам оного уже не отчаянно, не как в последний раз, а скорее для некого убеждения, ленивого смакования, глубокого наслаждения, такие поцелуи обычно дарят по утрам перед тяжёлым рабочим днем, лежа на одной кровати и играясь с непослушными волосами, или же за завтраком, готовя вместе пирог и измазавшись в муке и тесте…       Гук выдыхает прямо в чужие хладные губы, руками под лопатками придерживает, к себе прижимает неокрепшее тело (по правде говоря, даже когда дракон на ноги встанет, тот все равно на руках его носить будет, потому что по-другому с этим сокровищем нельзя), боится потерять, словно если отпустит, оторвется — парнишка исчезнем миражом, растворится подобно кофейным зернам в кипятке, туманом росистым утечет меж пальцев. Но Юн, прекратив пленить губы и под конец прикусив нижнюю для отместки за опрометчивый поступок прошлого, лобиком ко лбу прижимается и надышаться пытается, ресницами щекочет и… заставляет влюбиться в себя вновь.              — Не смей так больше никогда делать. Умру за тебя? На героизм потянуло?! — Громко хрипит разозленный маленький гном, а посему такая реакция лишь смешок у графа вызывает.       — Я это еще готов не раз повторить, если впоследствии всегда будешь сам поцелуи раздаривать. — Гук по носу щелкает. — К слову, не я в кровати две с половиной недели провалялся под пристальным наблюдением лучших целителей.       — Сколько? — И только сейчас блондин замечает слегка покрасневшие, воспаленные глаза напротив, залежи теней под ними, осунувшееся лицо и еще не до конца потухшее беспокойство вперемешку с тревогой, и почему-то Юн уверен, от чрезмерной заботы и тактильности ему в ближайшем будущем не убежать.       — Восемнадцать дней, — с мученическим выдохом отвечает сильный мужчина, опускающий голову на хрупкую грудь, стараясь не наваливаться на нее всем своим весом, однако именно сейчас, здесь и перед этим существом, граф Чон может опустить плечи, сбросить эту маску и отпустить тяжесть пережитых дней, — я так испугался, увидев твоё искалеченное тело в то время, как мое было совершенно невредимо. Так что это ты не смей подобного совершать, иначе мое сердце окончательно остановится.       — Остановится твоё, у тебя всегда есть второе, — Ги пальцами черные пряди перебирает, кожу головы массирует, успокаивает давно неприкаянное дитя, которое металось в неведении целых 18 дней, — а драконье сердце так легко не остановить, — улыбается.       — Я позову прислугу, тебе нужно поесть.       — О да, я умру скорее от голода, чем от полученных травм. Расскажи, что произошло за это время?       — После того как очнулся в коконе твоих крыльев абсолютно здоровым, я увидел, как большинство людей встали на сторону леса, пытаясь вымолить у духов своих пропавших родственников. Как итог, их количество превысило сторонников второго фронта, так что факелы были потушены, а дальше природа сделала свое дело — залила пожары и развеяла останки на ветру. Бывшего графа, моего отца, взяли под арест за несоблюдение основных правил в виде ценностей народа, приведя город в упадок, старик Ли был ранен во время бойни, но по приходу в сознание тот признал свою вину и быстро ретировался с войском, подписав специальный документ о перемирии. Через неделю после произошедшего безумия из леса постепенно начали выходить потерянные люди, у населения сильно повысился настрой, началось строительство и восстановление сгоревших и разрушенных зданий.       — Дай угадаю, главным за все эти изменения — стал ты?       — Именно. Хотя я все еще не понимаю, как ко мне относятся люди и как они будут относится к тебе.       — Мне все равно, важно лишь то, какое отношение у тебя ко мне — ведь ты и есть мой мир, другого мне не надо, — дракон любовно смотрит на довольную улыбку, подобной той, что кот, объевшийся сметанкой, дарует хозяевам, на уставшем лице, — вот только если на меня пойдут с факелами, уносить мою тушу придется на руках именно тебе, ибо я и пальцем пошевелить не могу.              Приглушенный смех подхватывает морозный ветер и уносит нотами через кучи обработанного камня для новых домов, через высохшие некогда ядовитые кустарники поредевшей чащи, через макушки высоких хвойных, через плато, сквозящее, с горным озером, не замерзшем, дребезжа кольцами воду, и поднимает к небу высоко в облака.              Они еще вернутся сюда, не скоро, дел в городе достаточно — Чонгук Юнги на ноги поставит, поддерживать будет, будучи вечно рядом, а дракон тенью невидимой впоследствии оберегать своего человека станет, они еще выстроят свой город заново, сделав его краше и богаче, старого эльфа сошлют в темницу при королевстве; блондина примет население и будет считать важным и дорогим гостем в домах тех, кто потерял своих близких и приобрел их вновь, кто тогда находился на площади, кто наблюдал за отчаянной жертвенностью; Чон изменит политику ведения дел своего отца, получит официально высший титул в столице при храме, добившись и для Юна специальной охраны законом; они вместе столкнутся еще не с одной трудностью и вместе через них пройдут — но они обязательно вернутся туда, где всё начиналось, взмывая лихо в поднебесье, руками сжимая облака подобно вате, крича в пустоту свободой и обнимая закатное солнце горизонта, что лучами пройдется по черным чешуйкам дракона и таким же черным растрепанным волосам человека, сидящего на нем.              «Только вот сердце у драконов — драконье. Такое ты не встретишь ни у кого. Такую самоотверженность, такую любовь в книгах не опишут. Оно единственно и неповторимо своей преданностью и страстью. Если родное существо, до боли дорогое погибает — то дракон рядом с ним ложится и засыпает на века, ибо нет силы губительней пустоты одиночества.»

Драконы любят так, что лучше б не любили. Всем золотом своих бездонных глаз. Танцуя с ветром, раскрывают крылья. Драконы любят в жизни только раз.