Лучше б они не любили

      Дракон задыхается…       Дракон медленно тлеет изнутри подобно издохшим углям кострища…       Учуяв острыми рецепторами гарь, он, не думая, отправился покорять просторы лесной чащи, спасая не только природную флору и фауну, но и самих же людишек от непоправимой ошибки.       Однако отрядов было слишком много, и пусть лес взбунтовался сам, одинокому дракону было непосильно справиться с таким наплывом факелов. Рептилия опускалась к земле, ревела грозно, рассекая острющими крыльями небо, собирала, копила внутреннюю магму, превращая её в темно-синий опасный свет, и извергала его на многочисленных воинов в обмундировании. Предупреждение было дано, но к нему никто не прислушался.       Дракон был в ярости, это выдавали черные чешуйки, которые накалились от огня и стали искриться голубоватыми проблесками, глаза, чья радужка стала цвета Атлантической глубины, рога, излучающие серебристые микро-разряды.       И хотя земные драконы редкого вида являются сильнейшими особями, а сам Юнги, на минуточку, долго скапливал энергию — этого было слишком мало для победы. Вепри, чудища, болотники и другие твари вперемешку с озлобленными и агрессивно настроенными духами вели борьбу, однако у них не было столь сильной связи с лесом, как у дракона.       Юнги чувствовал каждой клеточкой своего тела как человеческой, так и животной ипостаси — деревья чащи, каждую травинку, каждый цветочек и островок мха. Когда воины начали сжигать и палить несчастные растения, они сжигали и дракона.       Сколько раз Юн сгорал заживо за всё это время?       Не счесть.       Сколько раз с него живьём сдирали кожу под силой трескающейся коры?       Ещё больше.       Но он все равно продолжал делать заход за заходом, пикируя вниз и обрушивая пламя на зазнавшихся самых настоящих убийц. И об одном молило драконье сердце — человека родного здесь быть не должно.       На помощь прилетают орланы, со стороны деревни израненная и уставшая рептилия слышит взрывы, Юн прикрывает глаза, ожидая скорейшего конца всей вакханалии безумства, пока не разбирает жестокий приказ об истреблении непослушных солдат.       Да как же так? Да разве ж так можно?       Своих же людей, сородичей подвергать смерти только из-за их замешательства и страха?       Нет, у Юнги слишком воспалено чувство справедливости, а у дракона — развита быстрая реакция, он сам не понимает, как кидается защищать собой людей…       Пожалел ли он об этом?       Нет.       Сделал бы так же еще раз?       Однозначно.       Вот только стоило крыльям, легко перенесшим подожженные стрелы, раскрыться, как, кажется, в самое сердце воткнули нож, а после в зияющую дыру начали медленно вливать расплавившийся металл. Дикий треск высоченной сосны раздается треском костей по округи, вырывая рокот из пасти и оглушенный рык из груди. Юнги плачет навзрыд, ибо слишком больно, даже дракон не может больше терпеть — сосуды вытаскивают пинцетом по отдельности, глазные яблоки выдавливают из черепушки, суставы выкручивают в неестественности, а нутро разрывает, раздирает на лоскуты…       Рептилия скулит от подобного — затронули за живое, прикоснулись к священному — она этим местом жила, дорожила, любила, его защищала, когда в свою очередь это место её приютило, вырастило и спрятало.       Разверзается вспышка яркого света, и заместо гигантского монстра на пепелище стоит согнутая окровавленная фигурка, дракон спрятался, он не хочет выходить наружу, он пытается укрыться за надломленными рёбрами. К ней подлетают какие-то эльфы, люди — не разобрать, хватают, выкручивая руки в запястьях, на которых сплошное голое мясо и торчащие связки. Юнги ведут, волокут куда-то, а за ним кровавый след волочится, и только плач деревьев сопровождает верного бойца, что не сдавался до последнего.       Его швыряют небрежно в центр какой-то площадки, вокруг горят дома, улицы развалены, где-то уже руины, а где-то огонь только начинает пожирать домашний камень.       Дракону настолько больно и внутри, и снаружи, что он к этой боли пресыщается и начинает даже думать, что её совсем нет — правда, стоит от легкого дуновения ветерка колыхнуться, как глаза щиплет безжалостно от багровеющих пятен, игл в конечностях и пронизывающих перепадов высокоградусного болезненного жара и предсмертного холода.       Он глаза к небу обращает, там свинец и ветер завывает, не то оплакивает, не то подбадривает — одно ясно, прощаться с этим созданием природа не хочет. Мальчишка ведет немой диалог с потусторонним, не обращая внимания, как его связывают и почти что прибивают к какому-то столбу.       На разрушенной площади, окруженный полусгоревшими, недоломанными и руинными домами, в кольце из огня, распят не человек, не Бог, не преступник, а самое обычное и вместе с тем прекрасное создание, чья фарфоровая кожа бледнее снега, в чьих глазах раньше плескалась жизнь ярче солнца, надежды и помыслы чище неба над облаками, и за бронёй теплилась душа, у луны вымоленная, сокровенная, нежная и трепетная.       Самый прекрасный цветок срывают раньше остальных…       За самым прекрасным всегда охотились самые ужасные…так заведено испокон веков.       В кровавом месиве, в израненном, обожженном тельце с гноящимися ранами, проткнутым подреберьем, волдырями и шматками извращенно свисающей кожицы, припорошенной золой — Чонгук узнаёт своего мальчика только по единственному, что остаётся целым — глазам-танзанитам, обращенным к небу… И он совершенно не внимает гневным окрикам и проклятиям графа Чона.       — Смотрите все! Вот тот, кто ниспослал на нас это несчастье! Эта тварь крала ваших детей, мужей, братьев и сестер, именно она их пожирала — ненасытная скотина ничего не оставляла после них, — распалялся пуще прежнего беснующийся старик, — дракон породил и призвал чудищ на помощь, убивал и уничтожал славных мужей, предавая их ужину! Не нужно ли нам отомстить? Не хотите ли вы заставить его чувствовать хоть толику вашей незаменимой утраты? — Эльф хватается за рукоять своего меча, и тяжелым взмахом оружия нанизывает подключичную плоть едва дышащего юноши.       Вокруг собирается толпа из города, те, кто не сражался на передовой, были здесь разные взгляды: неверящие, разочарованные, пустые, осуждающие, ненавидящие, но больше — отчаянные.       И только одна пара глаз чувствовалась особенно пристально.       Юнги видит Чонгука, видит его состояние, понимает, что он-то, наверняка тоже пытался, но масса, толпа всегда сильнее, кровавыми губами шепчет: «не смотри», а тот, как назло, вперился еще сильнее и, кажется, каждый новый тычок на себя проецирует.       — А, сын мой! — Граф указывает рукой на юношу со слугой, — Ты что-то говорил про волшебный лес и перенос дороги, так посмотри же, кого ты защищал и прятал — адово отродье, не зря вас ящериц убивали и расчленяли в прошлом! — Старший Чон переминается с ноги на ногу, собственным безумием захлебывается. — А может быть ты, Чонгук, знал о его существование — так часто сбегал из замка и вечно в лесу пропадал, так еще и единственным выжившим оказался после налёта чудищ. Не кажется ли тебе странным? А коль приглянулся тебе этот мальчишка?! Люди добрые, эта тварь запутала мозги даже моему преемнику, насколько же велика его сила!       Гук уже не в состоянии смотреть, как в область впалого бледного живота вторгается очередной удар острием, вырывается из хватки прислужника и порывается стать живым щитом, как слышит глухой булькающий от скопившейся во рту крови смех.       — Ты глуп и алчен, совсем не достоин править этой землёй и ходить под гербом первооснователей, твой разум мёртв, гордыня сожрала сердце с благородством, если бы ты хоть попытался подумать, то услышал правду. Ты не заметил, как природа давала вам знаки, просила остановиться, прекратить её насиловать новыми вторжениями на священное место, не заметил ты и того, что с каждым новым нападением территория леса увеличивалась. Вы живете не просто так, а по закону тех, кто создал — вы не одни в этом мире, и вы обязаны уживаться с остальными. Духи добры, Боги милосердны, но насилие порождает насилие, высшая точка кипения была достигнута, — Юнги сплевывает сгусток крови и желчи под ноги палача, — я вас предупреждал, давал пути решения, но лишь один из здесь присутствующих смог их услышать, и тот едва стоит, дышит. Так знай же теперь, каждое молодое дерево — это душа ваших пропавших жителей, они заточены в сохранности под защитой тех самых духов, чей покой был потревожен, и именно их сегодня вы сжигали. Вы настоящие убийцы невинных, и именно их плач пытался достучатся до ваших затуманенных мозгов.       — Юнги! — Отчаянный вопль разрезает воцарившуюся тишину. — Прошу тебя, покажи им, они не верят…       — Не я просить должен, — дракон переводит взор на толпу, вычленяя из нее седого старика со стоящими в глазах слезами, на нем старая одежда, вымученная маска тоски, — плачьте и молитесь, может они и ответят.       Старик не выдерживает столь цепкого и тяжелого взгляда, падает на колени и только руки к небу возводит. Мало кто знал, но у него пропала внучка ровно месяц назад — она ехала с кучером в торговой повозке, как произошло нападение, после того случая дед совсем забыл, что такое жизнь, время в его разваленном доме прекратило течение, останавливаясь в том моменте, когда по деревянному полу еще носились маленькие ножки в туфельках.       Проходит секунда.       Одна.       Вторая.       Толпа в полном смятении и граф уже предвкушает очередную ядовитую речь, пока не раздается тонкий детский девичий смех. Из пепельного дыма со стороны лесистых гор выходит никем не тронутая девчушка в том самом обличие, в котором ее помнил старик, с той же причёской и почти тем же выражением лица.       Что это, если не чудо?       Что это, если не правда?       Люди и эльфы начали перешептываться, тыкать пальцами, кто-то кричать и упрашивать, заклинать и собственными пальцами зарываться в чёрную землю, находясь под опьянением от обрушившейся правды. Старший Чон обескуражен, что это такое, это идет вразрез с его ожиданиями и первоначальным планом, и только склоненное над его ухом насмешливое хрипение отрезвляет пощечиной — Юн через веревки бренное раскроенное тело перевешивает и шепчет: «Теперь плачь и молись за себя».       Лоб покрывается морщинами, в глазах затапливаемая злоба — темный эльф, собирая всю свою черную душонку и силу, стремительно направляет боевой меч для рокового удара, но…       Лезвие напарывается на препятствие намного раньше, так и не достигая конечной цели — сердца.       Синие глаза пронзительно смотрят, губы неверяще шепчут в припадке, секунды замерли, знаменуя конец чего-то очень страшного — Чонгук рванул на одной мышечной памяти вперед, самостоятельно останавливая руку собственного отца своим телом, спиной насаживаясь на клинок…       — Я умру за тебя, — губы растягиваются в кровавой улыбке, — ящерка.       Удар все же достигает цели, только вот не физически.       Любовь дракона коротка, как вечность.       Из глаз текут кристально-рубиновые слезы.       Легенды говорят, что про нее забыли.       Оглушительный рёв, едва терпимый ушными барабанными перепонками раздается на весь лес, он выворачивает наизнанку и впитывает каждую каплю той нестерпимой боли, которая уже не может умещаться в одном существе.       Да и кто готов принять всю эту нежность?       На площади вновь оказывается израненный черно-танзанитовый дракон, который крыльями аккуратно огибает несопротивляющееся тело любимого, чья грудная клетка делает последнее судорожное расширение.       Драконы любят так, что…       Хвост отбрасывает от импровизированного кокона старого графа, обезумевший от горя дракон никого к ним не подпускает, затравленным зверем смотрит, озирается и воет задушенно-протяжно, потому что плохо, потому что настолько чудовищно всё происходящее и несправедливо.       Юнги ревет так, что все духи, которых он защищал более сотни лет, внемли его мольбам, поняли, прочувствовали и разделили муку своего дитя, они укрыли двух несчастных одеялом света лунного, окружили сиянием непроходимым, а покой их нарушить не позволял видимый только Божествам Эйктюрнир. Дракон последний раз к небу голову обращает, а после преклоняет её перед юношей, в чьих очах весь мир нашел, в чьих речах утонул и сердце, которому вверил.       Он готов, Юнги готов вместе с Чонгуком отправиться в иной мир, коль судьба у них такая — может именно там они напишут свою вечность.       Рептилия умещает морду бережно под руку лежащего тела, кровью смешиваясь с душой, крыльев не раскрывая, и веки схлопывает с единым выбитым под ними образом, где Чонгук глазами-вселенными смотрит на него восторженно в самую первую их встречу.       И только деревья с духами являлись всему свидетелями, кронами могучими думая: «Драконы любят они полюбили друг друга так, что лучше б не любили».