Век в пути к тебе

Слэш
R
Завершён
19
автор
Размер:
35 страниц, 4 части
Описание:
Поездка на экскурсию в Хиросиму казалась Дазаю большой ошибкой, навлекшей беду. После неё мужчину одолевают одни и те же сны, вскоре перетекая в реальность и выбивая из колеи. Беспрерывные головные боли и видения настойчиво испытывают Осаму на прочность, побуждая разобраться в их природе, пока он ещё в состоянии трезво мыслить.
Покой настигает его также внезапно, как некогда свалилось на голову это несчастье.
Посвящение:
меня мало интересует, что сейчас апрель, представим, что август - посвящается событиям 6-9 августа 1945 года в Хиросиме и Нагасаки.
*а также посвящается златочитателю и моим бесцельным шатаниям по городу в далеком прошлом*
Примечания автора:
AU про соулмейтов, где те переродились в другой жизни. (здесь нет меток, имен на теле или слов и прочей магии. Здесь все типа РеАлИсТиЧнО уУуУу)

А ещё советую к просмотру аниме "Босоногий Гэн", если тема заинтересует. Только берегите нервы, оно морально тяжеловатое...
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
19 Нравится 11 Отзывы 6 В сборник Скачать

Часть 4

Настройки текста

18 декабря, пятница, конец той же недели

Неожиданно для всех в теплые зимние дни ворвались тучи, видимо решив, что недостаточно наплакались осенью. Горожане нос не воротили, радуясь отсутствию слякоти, в свободную минуту присаживаясь у окна с пледом, чтобы посмотреть на хмурое небо и разделить с ним тоску. Люди схожим образом стремятся поделиться горем или счастьем, если преисполнены им. Легче проживать происходящее, когда отдаешь кому-то маленький кусочек своих чувств. Ацуши, например, был из тех, кто предпочитал делиться радостью и не унывать, даже если всё шло под откос. — Дазай-сан! Спасибо вам большое! — Накаджима в порыве безграничной благодарности почти налетел на мужчину со спины, крепко обнимая. Дазай, который уже минут десять как приставал к хомячкам в клетке, живущим в уголке одного из классов, вздрогнул, не спеша вырываться. Руку от грызунов он так и не убрал, до прихода парня тестируя, насколько глубоко один из них может заглотить палец. По скромному мнению ассистента лучше было завести крабов. Они ведь не только вкусные, но и забавные — как-то раз Дазай дал крабу нож и тот принялся им размахивать, явно вызывая на дуэль. Чуя, ставший свидетелем этого странного зрелища, хотел было отобрать у ракообразного оружие и всунуть его другому ракообразному в зад, но мелкий был иного мнения, воинственно надвигаясь на Накахару. У Осаму до сих пор есть видео, на котором рыжий воюет со свободолюбивым морепродуктом. Дазай вообще советовал коллеге тогда тоже взять нож и сражаться на равных, но Чуя чуть не выбил у него из рук телефон. — Прям-таки, — фыркнул с усмешкой шатен, видя, что комочек шерсти уже давится и убрал руку, не позволив себя напоследок цапнуть в отместку. — Я ничего не сделал, не за что меня благодарить. Прилипший к нему Накаджима так не считал. Его совсем уж развезло от светлых чувств и осознания того, что Дазай единственный из преподавательского состава, кто не поругает за подобное панибратство. Тем более только он ещё и похлопает в ответ по рукам, накрывая их своей ладонью, молчаливо выказывая одобрение. «Ещё бы я тебе не помог» — мрачно подумал кареглазый, потихоньку пытаясь развернуться и как-то высвободиться из тисков. Ацуши может и учился в старших классах, но был совсем ещё дитем. Светловолосый был его под его прямой негласной опекой не потому, что Дазай так обожал возиться с детьми, и не потому, что нравился юноше. То было скорее следствие, нежели причина. Во многом виновником такого положения дел стал Шибусава Тацухико. Старший брат тигрёнка был далеко не последним человеком на региональном уровне, имел серьезное положение и должность. Только лишь благодаря ему Осаму не уволили с концами несколько лет назад. Не всегда же мужчина был ассистентом учителя математики — он тоже когда-то худо-бедно отучился на преподавателя и некоторое время преподавал классическую литературу. Дазай с его недюжинным везением наивно полагал, что ему с рук будет сходить всё: и то, что он научил распевать учеников похабные песенки, когда ему вверили букацу по музыке, и то, что едва ли не напрямую торговал порнографической мангой среди старшеклассников, которую сам рисовал на досуге. Молодость — глупость, как говорится, да только она у него что-то затянулась. Видать, до конца жизни. Единственное, что вынес для себя этот неисправимый человек, так это то, что валять дурака нужно ещё уметь. Последующие годы он стал оттачивать свое мастерство, достигая определенных успехов — мало кто составит ему конкуренцию в этом нелегком деле. В те времена ему кое-как да удавалось не попасться никому из учителей, в особенности завучу — Куникида бы его точно в окно выкинул. И может это всё продолжалось бы ещё очень долгое время, если бы откуда ни возьмись не свалилась как снег на голову старшеклассница, которая попутала все карты и навсегда заклеймила его. Можно даже сказать, что её заветная мечта воплотилась, пусть и очень своеобразно — Осаму вправду никогда не сумеет её забыть. Неприметная девушка, одна из многих, фанатично увлеклась молодым преподавателем, у которого был свой непередаваемый чарующий шарм, и стала преследовать мужчину везде, где только можно, не гнушаясь идти за ним по пятам куда угодно. Дазая единственно смущало то, насколько бездарно девица организовала слежку — заметить её не составляло никакого труда. Да и сложно оставаться в неведении, когда везде тебе почти дышит в спину определенный человек, тупо глядя перед собой и почти пуская слюни. Всё бы ничего, ранняя юность идет рука об руку с влюбленностью, но Осаму все-таки решил сделать небольшое замечание своей преследовательнице, без стеснения на ходу застегивая штаны и поправляя ремень — кто её звал следом в мужскую уборную? «Влюбленность, конечно, классно, и слежка тоже метод ничего, когда ты способна это осуществить. А у тебя получается из рук вон плохо — будь ты парнем, и я бы решил, что ты собираешься изнасиловать меня в темном углу» — сказал тогда кареглазый, намыливая руки и ополаскивая под слабой струей холодной воды. Чужие темные глаза отражались в зеркале, больше напоминая абсолютную пустоту без признаков жизни. Она не ответила ничего, продолжая стоять у двери, ссутулившись и сжав в кулаках края форменной юбки. После того разговора она больше не попадалась ему на глаза и шатен было выдохнул — навязчивое внимание начинало немножко действовать на нервы. Осаму надеялся больше никогда не слышать о ней и слова, благополучно забывая о неразумном ребёнке — нашла она за кем бегать! Другие девчонки тоже вон откровенно были заинтересованы в нем, да оно и понятно всё. Хочешь — бери любую, единственная проблема в том, как бы об этом не пронюхали. Но Дазай не дурак, к тому же за недолгие двадцать с лишним лет он достаточно баб перетаскал, уже немного пресытившись. Трудовые будни что сейчас, что тогда не предвещали ничего интересного. Осаму с незапамятных времен оккупировал кресло Доппо, разъезжая в нем, и на нем же пытаясь уехать подальше от завуча, чтобы он не отобрал свое имущество обратно. Это было сродни тому, как у щенят начинают отбирать палку, а они бесятся и не отдают, играясь таким образом. Но в тот день, поздней весной, когда на носу были экзамены, Куникида даже не пытался шугнуть коллегу или потребовать свой стул обратно. И попытки Дазая его вовлечь в борьбу за место не возымели эффекта — блондин словно в воду опущенный велел ему пойти к директору. Конец апреля того учебного года Осаму наверняка запомнил навсегда. Школа не жужжала как улей и не суетилась, обсуждая то экзамены, то летние каникулы. Учеников в коридорах ещё до конца рабочего дня становилось всё меньше и меньше, пока не осталось никого — по каким-то причинам ребят разогнали, а на их вопросы никто толком отвечать не собирался. Дазай и сам чувствовал себя одним из детей — никто ему ничего не спешил пояснять, а Куникида понуро отправил его к Фукузаве-сану. Это все явно было не к добру. Особенно учитывая тот факт, что шатен знал, за что может быть привлечен. Но всё равно не мог ума приложить, из-за чего всё вокруг пронизано странной скорбью. Причину мужчине наглядно продемонстрировали позже. Директор ему тогда ничего и не сказал, а его заместитель любезно проводил преподавателя поглядеть на случившееся — в том самом мужском туалете его сталкерша-неудачница повесилась, оставив напоследок записку. Глупый-глупый ребёнок со своей невысказанной любовью, ранимый и чувствительный, ушел из жизни, очевидно думая, что такая кончина будет овеяна романтикой и драмой. На самом же деле это было отвратительное зрелище, повергшее в шок многих. Весть о болтающейся в петле девчонке распространялась быстрее запаха свежей выпечки. Это происшествие и повлекло за собой чреду бед для Дазая Осаму, который молча смотрел вверх на безвольно повисшее тело, стоя рядом с Мори-саном. Затошнило лишь когда брюнет бархатным низким голосом зачитал её маленькое предсмертное письмо, которое только со сцены театра читать из-за пафоса и драматизма. Позже вскрылись остальные проделки преподавателя, чего и стоило ожидать. Многие учителя были возмущены, на срочном совете едва ли не в один голос говоря, что мужчину следовало не просто уволить, но лишить лицензии без права на восстановление. Чтобы он больше никогда не смог преподавать — ни в их школе, ни в других школах префектуры, ни даже за её пределами. Ведь этот вопиющий случай не должен быть оставлен без внимания, должны быть приняты какие-то меры! Кроме директора Фукузавы и заместителя Мори, что были абсолютно невозмутимы, все так или иначе были встревожены, напуганы и даже злы. Само собой, никто не знал настоящей истории, дорисовывая её детали у себя в голове как захочется — так и появилась легенда о том, что Осаму бессовестно развратил старшеклассницу, обесчестил и бросил, наигравшись. Бедная девочка не смогла вынести такого и решила уйти из жизни. Многие верили в эту лживую историю, даже не стремясь спросить самого Дазая о том, что произошло. А мужчина и не стремился переубеждать, не пытался как-то реабилитироваться в чужих глазах. Да и кто бы его послушал, если бытовало мнение, что он едва ли не убийца? Смешно. Настолько смешно, что Осаму пробило на нездоровый смех прямо на собрании, из-за чего все шокировано умолкли. Фукузава лишь прикрыл глаза, а Мори с дежурной мягкой усмешкой наблюдал легкий истерический припадок. В зале сидели взрослые люди, но являлись ли они ими на самом деле? Большой вопрос, ведь их неспособность взглянуть глубже превратила жертву в хищника, обратив виновника в пострадавшего. Именно заместитель директора как-то посоветовал Дазаю обратиться к кому-нибудь за пределами школы, если он не хочет лишиться работы. На вопрос о том, какой ему резон помогать, Огай пожал плечами, не дав ответа. Осаму интуитивно ощущал некое понимание с его стороны и полное отсутствие осуждения, но всё равно старался не водиться с мужчиной — один только взгляд гранатовых очей не вызывал доверия. Несмотря на то, что мужчина всегда поступал наоборот, когда ему что-то говорили, это был случай из ряда вон выходящий. Поэтому Дазай обратился к человеку, который наверняка мог помочь ему. С Шибусавой он дружил с давних пор. Родители всегда говорили Осаму равняться на друга, видя его стремительные успехи в карьере, лишь горько вздыхая из-за собственного сына — тот не мог ничего, приносил им лишь позор и бесчестье. Казалось бы, прошли те времена самураев, когда так сильно старались беречь доброе имя семейства, но привычки укоренились в жизни народа слишком глубоко, чтобы за жалкие несколько столетий исчезнуть бесследно. Тацухико был хорошим товарищем с той точки зрения, что почти никогда не отказывал дать в долг и позволял затягивать со сроком возврата. Словно знал, что однажды Дазай ему пригодится и вместо денег он спросит нечто иное. Так по итогу и вышло — Шибусава поспособствовал тому, чтобы этот скандал замяли и дали другу хотя бы должность ассистента. Взамен Осаму должен был приглядывать за его любимым младшим братом Ацуши. После этого всё пошло относительно гладко — мальчишка оказался ангелочком, а Дазай не лишился хотя бы какого-то источника заработка. На шепотки за спиной он вовсе не обращал внимания, потому что так было в принципе всю жизнь. В школьные годы шептались, что он не в себе, в университете едва не в глаза говорили, что он та ещё проститутка. Традиция болтать о нем по углам тянулась следом и во взрослую жизнь — теперь он был жутким соблазнителем малолеток, жестоким и беспощадным. Сперва было даже интересно наблюдать за тем, как косо на него посматривает каждый второй преподаватель и ассистент, в том числе и завуч. Только вот он один и согласился взять шатена к себе ассистентом — больше никто не хотел, даже если бы обратились непосредственно к ним с такой просьбой. Дазай нагло ухмылялся такому раскладу, чувствуя себя бездомной блохастой псиной, покрытой лишаем и, возможно, заразной — что коллеги, что собственные родители сторонились его. Любой другой бы уже поник духом от такого давления, но Осаму на других никогда и не был похож. Из любой воды он всегда выйдет сухим, а какой ценой — дело лишь его и ничье больше. За несколько лет тот скандал кое-как померк, хоть о нем никто до конца и не забыл. Отношение к Осаму немножко улучшилось, да и Доппо во многом способствовал этому, пристально наблюдая за подопечным. Дазай был удивлен, когда однажды Куникида пресек разговоры по поводу прецедента с девчонкой — преподаватель геометрии, Эйс, очевидно со скуки решил подначить мужчину, напоминая о том самом дне. Неожиданно за него вступился блондин, после отпихивая от себя умиленного Дазая. Он сам не знал до конца, зачем это сделал. Но полагал, что просто блюдет порядок. — А ну кто-то сейчас зайдет, а ты тут со мной такое вытворяешь, — заворчал шатен с улыбкой, видя, что Ацуши никак не отцепить и принялся щекотать мальчишку. Это сработало — юноша тут же отскочил, обхватывая себя руками. — Нечестно! Почему вы никогда не признаете, что помогли кому-то и не принимаете добрые слова за это? — Светлые глаза действительно отражали всю суть и душу Накаджимы — и его искренность, и восхищение, и доброту. Дазай молча поглядел на старшеклассника. Наверное потому, что слишком редко слышал такие слова и не знал, как себя вести в такие моменты?.. — Добрые слова на хлеб не намажешь, — иногда мужчина сам себя ненавидел за то, что с языка срывается совсем не то, что на душе. Прозвенел звонок и Ацуши вынужден был удалиться на урок, перед этим пообещав, что в долгу за помощь не останется и что Акутагава тоже ему очень благодарен. Дазай махнул на прощание, облегченно выдыхая — не отвязался бы от него, если бы не занятия. Школьные звонки обычно подбешивали, но сейчас Осаму готов был поцеловать один из них за помощь. Оставив настрадавшихся хомяков наедине, Дазай вышел из кабинета, оглядываясь в пустом коридоре. Куда ему ещё было идти, как не в спортзал? Чуя всегда ругал Осаму, что он за столько лет никак не выучит расписание, потому что кареглазый приходил почти всегда во время урока физкультуры и мешался. Дазай лишь пожимал плечами, жалуясь на память. Рыжему не обязательно было знать, что он в мельчайших деталях способен запоминать то, что видит впервые и может воспроизвести по памяти целый десятизначный номер. И, конечно же, прекрасно знает, когда у Накахары урок, а когда перерыв. — Привет, Чуя, — после длительных поисков Дазай все же обнаружил коллегу в учительской, а не у себя в кабинете, где они полчаса назад с Тачихарой играли в глупую игру на телефоне, пока не посадили его полностью. — Пока, Дазай, — тем же тоном ответил физрук, который всю эту неделю старался особо не пересекаться с шатеном. Он до сих пор так и не уточнил, что было той ночью и точно ли ему снился всякий бред. Хотя раз засосов на теле не было, значит и тревожиться не стоило, верно? — Фу, какой грубиян, — покачал головой кареглазый, направляясь к мужчине. Интересно, как бы смотрел на него Накахара, если бы узнал в подробностях ту историю о лицензии? Внезапная мысль была перечеркнута более существенной — Чуя явно был зол всё это время, пусть и не до конца ясно, за что. То ли на себя, что разболтал личное про свадьбу, то ли на Дазая за что-то там ещё. Рыжий не ответил, даже не пытаясь при том делать вид, что работает. Просто отвернул голову, глядя на стекающие по стеклу капли дождя. Дазай подобрался ещё ближе, признав, что это рабочее место Куникиды — видать позволил занять его за неимением своего, да и в виду сохранения от загребущих ручонок Осаму. — Чу-у-уя, — Дазай уж решил промолчать насчет того, что знал о возможности регулировать высоту кресла Доппо и что заметил, как Чуя явно не случайно это и сделал. — Помнишь, что ты мне рассказывал в понедельник вечером? Накахара мгновенно обернулся, потому что действительно припоминал со стыдом всё рассказанное. Знал же, что этот дурак будет насмехаться над ним и не даст покоя до конца жизни. А то и на том свете будет проплывать по Стиксу рядом, подначивая. Единственный способ избавиться от липучки — раскрутить за бинты да забросить подальше, в какую-нибудь там Францию. Чуя просто любил Астерикса и Обеликса, особенно их методы разбираться с врагом. — Нет, не помню, — отмахнулся голубоглазый, испытующе глядя в кофейные глаза, где плескались не только привычные смешинки, но и некая серьёзность. Чуя абсолютно некстати припомнил вкус гречишного мёда — тот был почти такого же цвета, и тоже таким липким, что не оторваться. Осаму явно стоило начать карьеру гипнотизера, если даже Накахара невольно засматривался в эти глаза. Шатен наклонился к нему, опираясь локтями о стол. Чуя ощутил, как начинают гореть кончики ушей — зачем он только вспомнил, как бездумно поведал шатену о том, что в жизни целовался не в щечку только дважды… От Осаму ожидать можно и нужно абсолютно всего. Начиная от брошенных в лицо сливок и заканчивая тарантулом, но шатен всегда превосходил любые ожидания. Дазай по-хозяйски взял не успевшего среагировать Чую за подбородок и глубоко поцеловал прямо в губы, сжимая пальцы и не позволяя отстраниться. Рыжий никогда не жаловался на реакцию и медлительность, но сейчас лишь из-за шока не смог двинуться с места, широко открыв глаза. Неужели он совсем сдурел, этот Дазай?.. Стоило Осаму наконец отстраниться, ослабив хватку, как Чуя с размаху влепил ему пощечину, молча наблюдая, как мотнулась чужая голова в сторону. Накахара не мог ничего сказать, находясь в легком ступоре. Затем демонстративно вытер губы тыльной стороной ладони, ожидая очередных фокусов со стороны ненормального коллеги. Только вот он что-то замер, даже не повернул к нему голову — лишь осел на стул, стоявший позади и чуть склонился вперед. Чуя бывало мог влепить и посильнее, да и не один только он за всю жизнь бил Осаму. Дазаю немало доставалась и в детстве, и в подростковом возрасте, но именно этот удар, как казалось, разом поставил все на место. На самом же деле вовсе не он — украденный без разрешения поцелуй стал последним широким штрихом в разбитой на куски картине. Последний осколок зеркала вернулся на место и все они, неровные и острые, режущие руки в кровь, слились воедино, отображая истину. В прошлой жизни Дазай Осаму был рожден в городе Хиросима, что в регионе Тюгоку, и прожил там всего лишь до двадцати четырех лет, успев завести семью, состоящую из жены, двоих дочерей и маленького сына. Все те сны и воспоминания образовали логическую цепочку, пронзая насквозь всё тело, захлестывая цепями минувшего и вынуждая крупно вздрогнуть от пошедшего по коже мороза. Он рос в бедной семье, с малых лет его обижали все, кому не лень, а позже он слишком легко поддался своему увлечению девушкой, решив, что создаст с ней семью. Не сумев стать надежным мужем, ответственным отцом и хорошим хозяином, Дазай принялся спасаться от разочаровывающей реальности алкоголем, втягивая семейство в бесконечные долги. Злачные проулки, взгляды той жуткой женщины и докучающие дети были не плодом воспаленного воображения. Всего лишь другой жизнью, которая оборвалась в начале августа в 1945 году из-за атомной бомбардировки. Поездка в Хиросиму не испортила Осаму, разбивая психику, а лишь пробудила то, что было в нем всегда — воспоминания и понимание того, что это уже не первая его жизнь. Что он уже прожил одну, недостойно и трусливо, из раза в раз приползая побитым псом к дому одного богача, без отвращения целуя ему ноги, потому что пагубная страсть захлестнула его при виде огненно-рыжих волос и хищных голубых глаз. Боги свидетели — не в силах был Дазай рассказать себе, что не следует увлекаться таким недостижимым для него человеком. И пуще всего на свете он жаждал его, ничуть не стесняясь того, что это не женщина. Молодой избалованный господин не побрезговал позвать в свою постель, забавляясь с ним, каждый раз шутливо ругая, что все вокруг всё знают, смотрят на шатена как на жалкое насекомое. Мужчина был согласен на всё, лишь бы ему позволяли видеться с господином Накахарой. Это влечение, пронизывающее всё естество Дазая, оказалось столь сильным, что сумело пройти сквозь века и года, из одной жизни последовать в иную, такую отличную от прежней. Хоть он и сидел в учительской, не двигаясь с места, а всеми пятью чувствами осязал, как шагает под чистым небом по узкой улочке родной некогда Хиросимы поздним вечером. Прямо под ногами пробежала взволнованная кошка, унося в зубах своего малыша. Шатену откуда-то известно, что в тот день с самого утра животные поголовно бесновались. Тому Дазаю всегда было тяжело на душе. Настоящий он ощущает всю ту давящую тяжесть своей прошлой жизни, что ему приходилось нести в себе. Пусть в этой кареглазый живет иначе, но как все-таки они схожи с другим Осаму. Как же иначе, если они один и тот же человек. Одна бессмертная душа, которой посчастливилось воплотиться вновь и ещё раз встретиться с тем, кого он желал всем сердцем однажды. Сейчас, после того, как правда обрушилась на него нескончаемым потоком, отношение к Чуе претерпевало изменения на глубинном уровне. Тем теплым августовским днём Дазаю было внезапно легко и спокойно на душе. Это чувство он никогда не испытывал в полной мере, лишь приближаясь к нему частично, будто касаясь кончиками пальцев своего отражения в озере. Оно также мгновенно исходило рябью, не позволяя себя поймать. Но не в этот раз. В этот раз было так хорошо и мирно, словно он присел под сенью магнолий в саду, а вдалеке красовалась Фудзи, накрывшись плотным пуховым одеялом снега. В следующие минуты город был разрушен и почти стерт в прах из-за бомбы, сброшенной военными. Дазай, как и эти спасающиеся от неминуемой гибели кошки, чувствовал близкий конец нутром. Оттого его настигла такая благодать — смерть не пугала, была для него самым мягким на свете ложем с пушистой периной и нежной прохладой, куда он никак не мог лечь столь долгое время. В ушах ужасно сильно зазвенело и сквозь этот противный звук Осаму расслышал нечеткий голос другого Чуи Накахары у себя за спиной, совсем рядом. Этот богатый заносчивый господин умер точно также, как и все простые люди — никто не предупреждал его, не предлагал уехать и спастись от уготованной участи. Всего лишь за несколько часов до этого он нашептывал шатену нечто неразумное, пропуская сквозь пальцы каштановые отросшие пряди. «Веришь в перерождение души? Веришь, что в следующей жизни найдешь своего господина и будешь лежать подле него так же покорно?» — подобно демону-искусителю спрашивал совершенно чужой Чуя, абсурдно ласково проводя шершавой ладонью по его обнаженной спине. Откуда-то Дазаю было известно, что этот Накахара тоже бил его. Только совершенно иначе — нещадно и в кровь, впоследствии слизывая кровавые струйки, наслаждаясь стонами Осаму. Те двое были совсем другими, стоило признать. И всё равно подходили друг другу идеально, воплощая главный принцип существования нынешних Дазая и Чуи — вместе никак, но и врозь невозможно. Господин Чуя словно будущее видел, хрипло болтая подобные глупости. Или же настолько сильно был исполнен веры, что оказался прав — в этой жизни Дазай вновь нашел его. И теперь покорно сидел, склонив голову, так и не разогнувшись после удара по лицу. Слишком резко его втянуло в водоворот видений, чтобы нормально вести себя. Наваждение стало медленно рассеиваться в частности благодаря Чуе, слегка смущенному странным поведением Дазая. Рыжий сначала толкнул шатена в плечо, а затем взял за волосы и повернул голову к себе. От вида чужого лица аж приоткрылся рот. Знакомые карие глаза сделались неестественно стеклянными, увлажнившись против воли хозяина, а губы растянулись в самой горькой на свете улыбке. О сбившемся дыхании и быстро вздымающейся груди не шло и речи. Физруку вообще казалось, что он только сейчас в полной мере сумел разглядеть коллегу, который каждый день ошивался рядом. Всегда так — чертовски сложно заметить перемены в том, кто от тебя ни на шаг не отходит долгое время. Вот и Чуя лишь теперь ближе рассмотрел пролегшие под глазами круги. В придачу показалось, будто бы скулы у Дазая стали очерчены четче прежнего, словно он существенно похудел. Мужчина не был уверен, так ли на это на самом деле, сбитый с толку тем, что не заметил всего этого раньше. Произошедшее он истолковал по-своему, встревоженно глядя на блаженного. Быть может, Дазаю он нравился, а Накахара повел себя грубо и обидел? Да бред какой-то, рыжий от такой мысли аж повел плечами, словно стряхивая с себя догадку. Не был Осаму таким дебилом, чтобы плакать как школьница из-за пощечины. — Ты чего? — Осторожно спросил голубоглазый, начиная подозревать Дазая в ментальном нездоровье. — Третий счастливый, Чуя, — только и сказал Осаму, ссылаясь на его пьяное откровение о поцелуях. Накахара опомнился, с неким облегчением выдыхая — дурак Дазай был на месте и никуда не уходил, а это минутное помешательство пусть остается в прошлом. В ответ на его глупости Чуя опустил ладонь на его щеку и несильно отпихнул мужчину, побаиваясь, как бы тот вновь не словил странный приход. Осаму же было до невозможного хорошо и дышалось даже легче — то, чего ему так не хватало, наконец нашлось. Наконец была выстрадана и принесена жертва личным бесам пустоты. За этим следовала награда, как и во всех порядочных легендах и сказаниях. — Хигучи так говорит, — цыкнул немножко заалевший Чуя. — Для свадьбы бережёт поцелуй, держится там прям из последних сил. Глупая бабская херь, вот что. Накахара встал, отходя к окну и поворачиваясь к Дазаю спиной, чтобы вновь случайно не засосал его. Чуя как-то и от предыдущего раза ещё не отошел, думая, что у окна немного остынет. Осаму же глядел на него с сытой улыбкой, рукавом вытирая глаза и облизывая губы. — Чуя, езжай со мной на Хоккайдо на каникулах. — Раз ты все так хорошо помнишь, как слоны, которым ты, кстати, и есть, то должен был помнить, что у меня помолвка в это время, — невесело ответил рыжий, уже даже не удивляясь абсолютной рандомности предложений. Осаму не тот человек, которого можно назвать последовательным. Не успел Дазай поудобнее усесться, как шкодливо загорелись карие глаза — кресло Куникиды было в опасности, ведь Чуя покинул его. Шатен немедленно совершил на него нападение, тихо подъезжая в любимом транспорте к стоящему у окна истуканом физруку. — А ты пойди за меня замуж раньше. Тогда насильно никто тебя не женит, — с умным видом сказал мужчина, подобравшись почти вплотную. Накахара глянул на него вниз, где-то на задворках сознания понимая, что ему очень даже по душе говорить с Дазаем вот так свысока. — Это предложение. — Я даже не буду спрашивать тебя, дурак ты или нет, потому что это очевидно, — Чуя скрестил руки, не в силах глядеть только лишь на спортплощадку за окном. Уж больно Дазай оживился, въехав в него и едва не обхватив ногами. Был бы хвост, наверняка вилял бы им как сумасшедший. — Ты обязан выйти за меня, Чуя, — ассистент отзеркалил чужую позу, качая головой и принимая напыщенный вид. — Ты пил со мной сакэ даже более, чем из трех чаш, а значит мой официальный супруг в квадрате. А то и в кубе. Сперва Накахара не понял, что за бред несет Осаму. Лишь через мгновения он припомнил нечто похожее, о чем слышал то ли в школе, то ли где-то видел в фильме — Дазай болтал про обряд сан-сан кудо, который по традиции считался кульминацией свадьбы. Молодожены делали по три глотка с трех пиал сакэ и после этого становились мужем и женой. Если бы рыжик не вспомнил об этом, то непременно пнул бы раздражающего умника в лицо за то, что его выставляют дураком и невеждой, причем намеренно. Чуя ненавидел оставаться за бортом и не понимать, о чем идет речь. Даже с Дазаем, чья речь по жизни состояла из всякой околесицы. — И чтоб ты знал на будущее, — сказал рыжий, передразнивая чужую манеру умничать, поворачиваясь к шатену полностью. — Предложение с кольцом делают. Девчонки любят подороже обычно. Осаму ухмыльнулся, откидываясь на спинку офисного кожаного кресла, ещё шире расставляя ноги, меж которых стоял Накахара. — Давно ты себя позиционируешь как девчонку, Чуя-сан? До Осаму донеслось собственное имя рычащим тоном, разделенное на два слога. Ну само собой голубоглазка будет вне себя от ярости — он же суровый мужчина метр ростом, а не какая-нибудь девчонка. Ещё и ко всему прочему подловили на старинной традиции. Крыть ведь Чуе такой выпад было нечем, а все бешенство от бессилия. — Хочешь сходить на горнолыжку или в онсэн? — Дазай быстро перевел стрелки, поднимаясь с кресла, решив, что затаскивать Чую себе на колени ещё как-то рановато — итак голова звенела минуты назад, а Накахара за такое только добавит. Рыжий на шаг отошел от вставшего вплотную фонарного столба в бинтах, которому для полного счастья не хватало фингала, чтобы светить им. Чуя мог исправить это, но пока замялся на минуты, всем видом выказывая полную незаинтересованность и лишь пожал плечами в ответ. Откровенно говоря, сомневался он вовсе недолго, обреченно вздыхая и зная, какой выбор сделал бы в любом случае. — В онсэн, — кратко бросил рыжий, подняв голову на шатена, который совершенно распустился и резко сделал шаг в сторону Накахары, оттесняя и зажал его к чьему-то столу позади. Если он верно помнил, то он принадлежал их историку, которому Дазай может был даже благодарен — если бы не его экскурсия, то что-то очень важное в жизни Осаму бы так и не обрел, до конца дней промаявшись в кромешной тьме без малейшей искры света. — Маленький развратник, ты ведь просто хочешь похвастаться кубиками и подтянутой задни…ай! — Дазай не успел зашептать ему почти в губы свою похабщину, как получил коленом в пах, правда несильно — Чуя тоже был мужчиной и прекрасно знал, как это ощущается. К тому же, он был очень добрым мужчиной, чтобы так жестоко поступать. — Хочу сварить тебя в горячем источнике и со спокойной душой вернуться сюда в одиночку, — прошептал взамен Чуя согнувшемуся от удара Дазаю на ухо. Шатен сперва удивленно охнул, а затем ухмыльнулся, наблюдая, как Накахара выворачивается из его рук и направляется к двери учительской. Как им только всегда везет, что никто не заходит в такие моменты… — Я и не знал, что у тебя такие пикантные фантазии, Чуя. Любишь грязные разговорчики? — Осаму намеренно обратился к нему низким бархатным голосом, широко улыбаясь. Такая уловка работала не только на девчонках, но и на парнях. На Чуе не работало ничерта, он был замком, который хоть ломай, хоть кусай, хоть дай в зубы бобру, бегемоту или неуспевающему ничего Куникиде — никто не вскроет. Никто, кроме Дазая. Потому что только Дазай может всё. — Какой собеседник, такие и разговорчики, — любезно ответил мужчина, уже взявшись за дверную ручку. — Всю жизнь мечтал, чтобы меня в котле варил такой чертёнок, как ты, — Дазай облизал губы, чуть щурясь, видя, что у Чуи уже чешутся руки стереть это выражение лузера-пикапера с лица коллеги. — А потом ещё и отжа… — Я начинаю передумывать насчет поездки, — пригрозил Накахара, словно обещал ребёнку домашний арест вместо поездки в парк развлечений. — О, нет. Как же так, — драматично взялся за голову шатен. — Тогда мне придется идти на твою свадьбу. — Тоже вариант — если ты там появишься, то она сорвется к чертям, — согласился рыжий, выходя в коридор, напоследок по-доброму проворчав, что он изврат. Рыжий не верил сам себе, что готов ослушаться мать и как подросток сбежать куда-то далеко-далеко от невесты, ещё и с кем! Всё это звучало как бредовый женский сериал, мыльная опера с бесконечным числом серий. Но почему-то даже так Чуя больше отдавал предпочтение тому, чтобы пить глинтвейн и созидать голую спину Дазая, чем делать эти три тупые глотка сакэ на церемонии и потом лицезреть обнаженную фигуру совершенно чужой ему женщины, липнущей как пиявка. Осаму, конечно, тоже был той ещё пиявкой. Но эта пиявка, как и собственная рубашка, была ближе к телу. Что бы это не значило. Дазай, оставшийся наедине, засунул руки в карманы штанов и вернулся к окну, с довольной, абсолютно искренней улыбкой глядя вдаль, где виднелись очертания города и высоток, редкие голые ветви деревьев, умытые дождем. Осаму так и не поверил ни в какую магию, отказываясь придавать какое-либо значение божествам религии и мифологии. То, что с ним произошло, штука странная, как и Бермудский треугольник. Явление, что нельзя описать и прояснить до конца. Эпизод жизни, о котором он не расскажет за чашечкой кофе ни коллеге, ни старым родителям, однажды отрекшимся от сына насовсем. Великий дар, данный такому ничтожному человеку ни за что, был удивителен — жить вновь и отыскать своего, как уж получается, человека. Дазай так или иначе не собирался бить за это челом в старых храмах, слёзно вознося слова благодарности старым как мир духам. Он просто тихо-мирно собирался не упустить предоставленный шанс, как однажды наставлял Мори-сан, этот паук в человеческом обличье, у которого может и не было такого природного везения, как у Осаму, но была блестящая стратегия почти на все случаи жизни. Тревожиться больше не о чем. Теперь лишь дождаться двадцать шестого числа и официального начала каникул. А там впереди и жасминовый чай, и горячие источники с баней, и заснеженные горнолыжные дорожки, и тёплая одежда, и множество фотографий. Дазай вроде и взял когда-то за правило ничему больше не удивляться, но не смог — сегодня он хотел дожить этот и ещё несколько последующих дней до конца.
Примечания:
Спасибо большое, что уделили внимание и прочли эту работу :з

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Bungou Stray Dogs"

© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты