Наш секрет

      «…и медленно падал снег на сырую холодную землю. Могильный камень, весь покрытый мхом и грязью, напомнил ему, как давно всё это произошло. Только для Маркуса...»       Разве речь шла не о Максе?       Я пролистнула на несколько страниц назад, где автор книги впервые представил персонажа. Шелест бумаги перекрыли несколько быстрых гитарных аккордов.       — Мойра, — голос Каса прозвучал так, будто ему мешала каждая моя мысль. — Повернись лицом ко мне.       Не отрывая пальца от строки, я приподняла бровь. Cпорить не стала — развернулась на сто восемьдесят и вернулась к чтению.       Так, кажется, герой по имени Макс был в другой книге. А эта про что?       С тихим выдохом я вернулась к самому началу первой главы.       На обложке — меч, роза и какой-то подозрительно вычурный шрифт. Страница открылась на предложении, где кто-то «обнажал клинок с дрожью в сердце». Обмениваться книгами с Фелиситас, определённо, страшное дело.       С противоположной стороны комнаты снова затянулись струны. На этот раз звук был другим — глубже, злее. Кас явно пытался подобрать что-то новое. Или выплеснуть что-то старое.       — Не идёт? — не отрывая внимания от текста, спросила я.       Попытки парня в музыку были такими же тщетными, как и у меня с чтением. Я больше вслушивалась в его беструктурную мелодию, а он то и дело отвлекался на каждый шелест бумаги. Или на меня.       — Нахер.       Кас устало выдохнул, перестал мучить струны и отложил гитару. А когда я лениво отодрала глаза от очень длинного предложения, он уже стягивал с себя футболку.       — Если я тебе мешаю, так и скажи!       В следующую секунду Кас плюхнулся рядом. Тёплый, раздражённый и готовый к нападению.       — Ты тут не причём, — пробормотал он, устраиваясь ко мне вплотную. — Не драматизируй.       — Зато у тебя всё через страдания — особенно аккорды.       Он не ответил, но ладонь легла на мою поясницу — буднично, будто это было совершенно логично после неудачной попытки сочинить мелодию. Я же делала вид, что его касание не задело ни одной струны моего тела.       Кастиэль перевернулся набок и подпёр рукой голову, наблюдая за тем, как двигались мои глаза вдоль строчек. Наверняка на его губах играла лукавая ухмылка, как у лисицы, чья добыча была уже у неё в лапах.       Его пальцы медленно поднялись вверх по позвоночнику и обратно. Снова вверх — задевая край топа и скользя подушечками уже по моей коже.       На полуслове я замерла, пальцы ослабили хватку на странице. Не потому что удивилась — потому что знала. Знала, что он сделает это, как только окажусь в пределах досягаемости.       — Интересно? — лениво спросил Кас, и его голова оказалась совсем рядом с книгой. Красная прядь легла прямо на абзац, который я безуспешно перечитывала по меньшей мере уже седьмой раз.       — Очень, — подыграла я и едва сдержалась, чтобы не начать рассматривать его лицо.       Какой же ты, чертина, красивый. Не мудрено, откуда столько самоуверенности и спеси.       От близости сердце уже сбилось с нормального ритма, было трудно не задерживать дыхание. Но когда его палец коснулся моей груди, точно очерчивая место соска, я едва заметно прикусила губу с внутренней стороны и перевернула страницу, так и не дочитав.       Кас перевёл взгляд снизу на меня, так же лениво, но с таким выражением, от которого в животе всё сжалось. Губы чуть приоткрыты, а кончик языка, слегка касался зубов.       Он лежал молча, будто давал мне фору — несколько лишних секунд на самообладание.       Хотя некоторые границы между нами уже стёрлись, мне всё же было интересно, на какие ещё трюки способен этот парень. А Кас, в свою очередь, как будто только сильнее распалялся от мнимой дистанции, что я старалась держать.       В этот момент задней мыслью вспомнились слова Армина. Губы сами дрогнули в слабой язвительной ухмылке, мол, смотри, а кому-то очень даже нравится за мной бегать. Только через мгновение злорадство сменилось привычной растерянностью. Значит, вот как всё выглядит с точки зрения Армина? Аж злость берёт, как всё просто складывается в его голове, словно вся его загадочная, тайная жизнь — лишь моё воображение.       С Кастиэлем было чуточку проще: он не сомневался и не осторожничал, но только потому что ему... всё равно. А вот было не всё равно мне? Впервые я об этом задумалась при последнем разговоре с Деброй. Точнее, последнем ультиматуме, который она решила мне поставить. Ответ не должен был занять и секунды на размышления, но я не торопилась.       Могла ли я так просто прекратить любое общение с Кастиэлем?       Теперь нет.       А заставить его, любым способом, идти наперекор себе и своей группе?       Однозначное нет.       Почему?       Потому что мы друзья. А друзья так не поступают..?       Но если на кону гораздо больше, чем чей-то личный дискомфорт?       Если история снова повторится?       — Нет.       — Нет? — повторила Дебра, всё ещё сохраняя на губах триумфальную улыбку. — Подумай ещё раз.       — Нет, — с той же твёрдостью отчеканила я, возвращаясь из мыслей в полумрачную комнату.       — Кажется, ты не поняла. Все узнают, каким способом ты выбиваешь себе место среди отличников.       — Боюсь, у меня достаточно хорошо получается демонстрировать знания в классе.       Вице-президент опустилась на стул, держа безупречную горделивую осанку. Уверенность во взгляде всё же немного потухла.       — Ты не оставляешь мне выбора. Я лишь прошу тебя помочь. Как сестре. Но ты поступаешь совсем не по-сестрински.       Не сдержавшись, я фыркнула и сложила руки на груди, чтобы занять их и не бросить в Дебру первый попавшийся предмет. Усталость буквально валила меня с ног, отчего каждая минута, потраченная не на отдых, поднимала эмоции, которыми я не гордилась.       — Просила? — снова фыркнула я, постукивая указательным пальцем по предплечью. — А кроме шантажа, есть другие способы, которыми ты решаешь свои проблемы?       Дебра в удивлении приподняла бровь и осмотрела меня с ног до головы так, словно впервые видела. В её взгляде читались немые вопросы «Что ты себе позволяешь?» и «Кто ты вообще такая?», но вместо разбора полётов она спокойно продолжила:       — Осторожнее, дорогуша. Иначе твой маленький секретик…       — На твоём месте, я бы сначала убедилась в надёжности источника информации,— перебила я Дебру на полуфразе.       Было нетрудно догадаться, откуда она достала этот «козырь». Стэнфорд Чир всегда косо на меня смотрели за дружбу с Оливером. Подбирали любую сплетню и раздували её до размеров слона. Причём дело было совсем не в зависти, а... в женской солидарности.       Симона Маккензи и Оли были той самой «идеальной» парой. Он — капитан футбольной команды, она — капитан группы поддержки. В глазах людей они сходились как кусочки пазла.       Их разрыв стал самой обсуждаемой новостью на целую неделю. И несмотря на то, что инициатором была Симона, она же продолжала следить за кругом общением Оливера. Оберегать бывшего возлюбленного от женского внимания вызвалась и вся команда Стэнфорд Чир.       — Не будь наивной, — не сдавалась Дебра. Было невозможно не сравнить её с Симоной. Да и ситуация в целом вызвала у меня яркое дежа-вю. — Люди любят слушать, а не разбираться.       Тут она права, и я убедилась в этом на собственной шкуре. Люди всегда придумывали небылицы за моей спиной. В школе, летних лагерях, колледже. Общество сплочается сплетнями, ведь я тоже любила послушать истории подружек о тех, кого даже не видела. Все сплетни похожи тем, что несут в себе одну точку зрения — осуждающую.       Байки, что ходили обо мне, я со временем научилась пропускать мимо себя без попыток отстоять своё имя. Внутри, конечно, сосало под ложечкой, особенно от тех, что были полной выдумкой или полностью переворачивали картину. Но это была лучшая стратегия. Не дуй на костёр, который хочешь потушить.       — Мне всё равно. Поступай как знаешь, — наконец, сказала я, уставшая настолько, что пришлось переминаться с одной ноги на другую, лишь бы ослабить вес собственного тела.       Равнодушный тон моего голоса заставил Старшую сестру нахмуриться ещё сильнее.       Я не стала ждать, пока голова Дебры наполнится другими коварными идеями, и без разрешения и прощания выскользнула из её комнаты в коридор, где лицом к мину столкнулась с Муни.       Подслушивала?       Подруга хотела было что-то сказать, но я покачала головой и приложила палец к губам. Хватит на сегодня разговоров.       Книга вдруг сама медленно выскользнула из моих рук. Кас захлопнул её, не оставив закладки, и столкнул с кровати. Легкий шлепок об пол прозвучал гармонично, совсем не нарушив интимность тишины. Только вибрация моего телефона потревожила атмосферу между нами.       Я отвлеклась на загоревшийся экран. Оливер прислал несколько сообщений подряд: наверняка закончил со всеми делами и готов встретиться.       Кастиэль бросил быстрый взгляд на телефон и отложил и его тоже, но уже более нетерпеливо. А потом, не давая мне и шанса снова уйти в мысли, зацепил край моего топа и потянул вверх, мягко, но безапелляционно. Словно не спрашивал — ставил перед фактом.       Ладонь жёстко и требовательно легла на бедро, впиваясь пальцами в кожу так, будто он решил оставить там собственные отпечатки. От резкости дыхание оборвалось, а сердце на миг замерло. Он медленно поднялся надо мной, нависая и прижимая к кровати своим весом — словно хотел окончательно убедиться, что теперь моё внимание сосредоточено только на нём.       — Ты так красиво упрямишься, что я готов ещё немного подождать. Но потом я за себя не отвечаю, — голос прозвучал тихо и грубовато.       От этого хриплого, уверенного тона внутри всё начинало сжиматься и плавиться. Я неосознанно потянулась к его джинсам, зацепились за пояс, выдавая нетерпение, которое хотелось скрыть.       Кас позволил мне самой снять с него ремень, наблюдая за тем, как теплеют мои щёки. Он усмехнулся тихо и низко, чуть наклонив голову набок, чтобы лучше видеть моё лицо. В его глазах блеснула тёмная искра, а уголки губ дрогнули в довольной улыбке.       — Хорошая девочка, — прошептал он, едва касаясь большим пальцем моего подбородка и заставляя поднять глаза. — Дальше сама справишься или подсказать?       Я на секунду замерла, глядя на него исподлобья, пытаясь сохранить хотя бы видимость самообладания. Но пальцы, сцепленные на ремне, вдруг стали неловкими и непослушными, словно впервые касались чего-то подобного.       — У меня вроде пока получается, — пробормотала я, стараясь, чтобы голос прозвучал хоть чуточку увереннее, чем я себя чувствовала.       — Пока, — повторил он, растягивая слово почти издевательски, и потянулся ко мне ближе, накрывая мою руку своей.       — А вот я бы поторопил.       Его дыхание коснулось губ, заставляя забыть о том, что я собиралась возразить. Кас умел выбирать момент: именно тот, когда я была слишком уязвима, чтобы дать ему отпор, и достаточно откровенна, чтобы не скрывать желания.       Он нетерпеливо привлёк меня к себе, избавляя от последней дистанции между нами, а затем его губы накрыли мои, лишая последней возможности думать о чём-то ещё.       Я почувствовала, как ослабло давление бюстгалтера вокруг грудной клетки, а затем лямки сползли с плеч. Кас до боли сжал мою грудь и поймал выдох очередным жадным поцелуем.       — Грубиян, — прошептала я ему в губы, на самом деле желая, чтобы он схватил меня ещё крепче.       — Хочешь нежнее? Просто скажи.       — Не скажу.       На короткий миг Кас замер, внимательно глядя мне в глаза. В его взгляде мелькнуло удивление, быстро сменившееся тёмным, довольным блеском — теперь он понял, что со мной на самом деле церемониться не стоит.       — Вот как? — хрипло выдохнул он мне в губы, сжимая бедро ещё сильнее. — Тогда сегодня я сдерживаться не стану.       На этот раз поцелуй был грубым и требовательным, от которого сердце сжалось и сорвалось в безумный ритм. Его пальцы оставляли на коже жаркие, настойчивые следы, лишая возможности думать о чём-то кроме него.       Кас будто действительно сорвался с цепи. Его рука легко, без сопротивления, скользнула по моему телу, стянула остатки одежды так, словно всё это было всего лишь упаковкой, ненужной между нами. Он не торопился — наслаждался каждым сантиметром открывающейся кожи, каждым дрожащим вдохом, каждым непроизвольным движением навстречу.       Я почти забыла, как дышать, когда его ладони снова сомкнулись на моих бёдрах, удерживая крепко, властно. Взгляд Каса был тяжёлым и тёмным, полным того хищного удовольствия, которое он с первого дня даже не старался скрыть.       Он наклонился ниже, оставил вдоль живота влажные, требовательные поцелуи, которые больше походили на метки, чем на ласку. Я выгнулась навстречу, едва удерживая стон, и почувствовала, как Кас усмехнулся против моей кожи.       — Ещё рано, — прошептал он, скользя зубами по внутренней стороне бедра, медленно, издеваясь, словно испытывая моё терпение.       Парень не торопился взять меня целиком. Нет, он мучил, растягивая каждую секунду, каждый нерв, пока моё тело само не стало просить, требовать большего — без слов, без гордости, без масок.       И Кас видел это. Читал меня так же легко, как прочитал бы очередную песню, зная каждую скрытую ноту, каждую невысказанную строчку.       Его пальцы легко скользнули выше, но каждый раз останавливались в мучительном сантиметре от того места, где мне уже физически не хватало его прикосновений. Я дернулась, прижимаясь бёдрами к его руке, но Кас только усмехнулся, медленно и тяжело проведя костяшками пальцев по напряжённой коже.       Он точно не спешил. Дразнил. Изучал, как отвечает моё тело на его грубость и ласку.       Кас подался вперёд, тёплым телом полностью накрывая меня. Ладонь, широкая, крепкая, скользнула по моему запястью, вдоль предплечья, к плечу — и снова вниз, вдоль рёбер, оставляя за собой едва уловимую дрожь. Я чувствовала вес его тела, тепло его дыхания, каждый кончик пальцев, будто он вбивал их в память моей кожи.       Он медленно наклонился, позволяя губам скользнуть вдоль моей шеи — чуть влажным поцелуем, который почти сразу сменился лёгким, коротким укусом за чувствительную точку возле ключицы. Я выдохнула сквозь стиснутые зубы, но вместо жалости получила только тихое, довольное рычание у моего уха.       — Дыши, маленькая, — пробормотал он, царапая ногтями по боку так, что я судорожно вцепилась в его плечи.       Пальцы Каса вновь спустились вниз, между ног, и на этот раз он не остановился. Его прикосновение было требовательным, уверенным, которое меня выгибаться под ним и стирать остатки гордости о его голую кожу. Он играл мной, легко подстраиваясь под каждый новый стон, каждый новый вздрагивающий вдох, будто учил моё тело новому языку. А во мне горела жажда знаний.       Когда мои слегка дрожащие руки потянулись к нему, Кас перехватил их и снова прижал над головой, своим весом не давая даже думать о том, что у меня была хот бы сотая контроля в его игре.       Когда его пальцы прошли мимо бедра, прижались к чувствительной коже внутренней стороны, я не смогла сдержать короткий, резкий вдох.       Кас накрыл мой рот поцелуем — требовательным, полным власти. Его язык прорвался внутрь без спроса, глубоко, настойчиво, пока мои запястья оставались в плену его другой руки. Он пил из меня дыхание, каждое дрожание, каждый невольный стон, будто этого было недостаточно, будто он хотел выжать всё без остатка.       Его бедра медленно вжались в мои, и я почувствовала, насколько он твёрдый, насколько мало Касу оставалось собственного терпения.       Кас разорвал поцелуй, оставляя мои губы горячими и покусанными. Он смотрел на меня сверху-вниз, тяжело дыша, и в его глазах не было ни капли сомнения — только потребность и удовлетворение видеть меня такой покорной под ним. Только под ним.       Его рука снова нашла путь вниз, и в этот раз парень не остановился. Пальцы скользнули между моими ногами, сразу и без предупреждения, нахально, точно, как он всегда делал всё — беря, что хотел.       От резкого удовольствия я резко всхлипнула, потеряв последние силы для сопротивления.       Кастиэль усмехнулся этим своим хищным полутоном, которым всегда предупреждал о надвигающейся беде.       — Ещё немного, — прошептал он. — Надо тебя хорошенько разогреть.       Его пальцы двигались медленно, намеренно выводя меня из себя каждым чёртовым движением, каждым нажимом, каждым чередованием ласки и недосказанности.       Меня не нужно было разогревать — я уже горела что надо, пока Кас нависал надо мной, тяжелый, жаркий, поглощающий.       Запястья так и оставались сцепленными в его руке, и мне это нравилось. Мне нужно было это — быть прикованной к нему, к его теплу и движениям, что медленно, безжалостно вели меня к краю.       Кас чуть раздвинул мои ноги шире своим коленом, прочно фиксируя меня под собой. Его пальцы двигались настойчиво, каждый раз нажимая ровно туда, где моё тело дрожало сильнее всего. Он знал, что делает. И использовал это так, как мог только он.       Я сорвалась на стон, когда он резко усилил давление, а затем ослабил, заставив приоткрыть глаза из-за ушедшей волны удовольствия. Кастиэль поймал мой взгляд и не дал отвернуться — удержал меня на месте одной своей тяжёлой, тёмной, жадной волей.       — Смотри на меня, — приказал он хрипло. — Смотри на меня, когда я тебя беру.       Сердце сжалось от его слов так сильно, что стало почти больно. И я смотрела. Не могла иначе. Его сосредоточенное на мне внимание, лицо, украшенное желанием обладать, наградить болью и наказать нежностью. И когда я была уже почти на грани, когда дрожь накатывала одна за другой, он остановился — всего на миг — и затем резко и без предупреждения вдвинулся в меня.       Крик вырвался из горла прежде, чем я успела его заглушить. Боль смешалась с острой вспышкой наслаждения. Тело встретило его так жадно, так естественно, будто всё это время только его и ждало.       Кас рыкнул низко, тяжело, вцепившись в кожу на бёдрах. Очевидно, эта часть моего тела манила парня больше всего. Его движения были глубокими, резкими, настойчивыми — такими, что всё внутри сотрясалось вместе с ним. Он толкался в меня так, словно пытался стереть последние границы между нами, оставить только жар, плоть и потерянное дыхание.       Мир вокруг исчез. Остался только он. Тело к телу, поцелуи, сбитое стонами дыхание, короткие вспышки боли, вплетённые в невозможное, разрывающее блаженство.       Кас держал ритм жёстко, не давая ни минуты передышки, и каждое новое движение приближало меня к краю быстрее, чем я могла это осознать.       Я потерялась в нём. В его запахе, в его жёстких движениях, в его голосе, который почти рычал моё имя между скрежетом зубов и глухими стонами.       Так странно… Мне не нужно было делать ничего — только довериться Касу и дать ему возможность сделать всё за нас обоих. Ему как будто уже хватало того, что я просто здесь.       Я сорвалась первой — вырывая из горла прерывистый крик. Кас последовал за мной через несколько резких, глубоких движений.       Что только что произошло?       Я кончила… просто от того, что он был во мне? Не от его пальцев в нужном месте, а от члена?       Кас тяжело опустился рядом, всё ещё удерживая меня рукой за талию, как будто боялся, что я исчезну, если отпустит. Его лоб лёг мне на плечо, дыхание обжигало кожу горячими короткими всплесками. Несколько секунд мы просто молчали, сплетённые дыханием, потом я почувствовала, как его хватка чуть ослабевает.       Нет-нет, мне надо кое-что проверить.       Я медленно, почти лениво провела пальцами по его затылку, скользнула к шее, чувствуя, как под кожей всё ещё пульсирует напряжение. И, собрав всю свою наглость в комок, прошептала хриплым, едва слышным голосом:       — Думала, ты можешь больше.       Его тело напряглось мгновенно. Лёгкая дрожь пробежала по его спине, и я почувствовала, давление на своей талии. Он медленно поднял голову, глядя на меня с таким выражением, от которого захватывало дыхание — смесью шока, желания и опасного самоконтроля на грани.       На его губах снова заиграла ухмылка — хищная, тёмная, обещающая, что эта ночь ещё не закончена. Мой энтузиазм явно поднял ему настроение.       — А ты? — выдохнул он, голос хрипел от сдерживаемой ярости и возбуждения. — Сможешь?       Стало ясно как день: он собирался доказать, что я зря его дразнила.       Его ладонь скользнула по моему животу медленно, будто он давал мне последний шанс одуматься. Но я не двинулась. Мне действительно хотелось ещё.       И тогда Кас действовал.       Одним быстрым движением он развернул меня на живот, прижав к кровати так, что воздуха в лёгких стало мало. Пальцы скользнули вдоль позвоночника, надавливая с хищной точностью — не для ласки, для контроля. Его дыхание стало тяжелее, резче, горячее.       Он не говорил ни слова. Все его ответы были в действиях.       Кас вошёл в меня снова, резко, жёстко, без подготовки, лишая даже намёка на медленную игру. Я зажмурила глаза, вцепившись пальцами в простыню, когда он начал двигаться — глубоко, неумолимо, с каждым толчком забирая у меня остатки силы и воли.       Он держал меня так, что невозможно было ни отстраниться, ни отвернуться, ни спрятаться. Только принять.       Свободной рукой он скользнул к моей шее, не сдавливая, но напоминая, кто здесь задаёт ритм, кто забирает, кто ведёт.       — Уже еле дышишь?, — выдохнул он низко, наклонившись ко мне ближе, так что его зубы почти скользнули по коже. — А я только начал.       Я услышала собственный всхлип — короткий, сорвавшийся, когда он вбился в меня ещё глубже, грубее. И Кас прорычал в ответ, глухо, теряя последние остатки контроля вместе со мной.       Его толчки стали быстрее, жёстче. Волна за волной. Больше не было пауз, не было игры — только жажда, голод, желание трахнуть меня так, чтобы я запомнила его внутри себя каждой клеткой.       Когда я окончательно потеряла связь с реальностью, когда стоны и дыхание смешались в единый рваный ритм, Кас в последний раз вбился в меня до упора и   с лёгким укусом в плечо навалился на меня тёплой тяжестью, словно отказывался отпускать даже на миг.       Кас дышал тяжело, горячим, обжигающим воздухом, который касался моей мокрой кожи едва заметными вибрациями. Ладонь по-прежнему покоилась на моей талии — не сжимая, не удерживая, просто… была там. Живая, реальная.       Тишина между нами была полная, насыщенная. Я лежала, чувствуя, как его сердце бешено бьётся где-то рядом с моим позвоночником. Как медленно выравнивается его дыхание. Как его пальцы невольно чертят по моим рёбрам едва заметные круги.       Кас отстранился только затем, чтобы опуститься рядом, на спину, забросив одну руку за голову, а другой всё ещё удерживая меня рядом, легко, как будто бы между нами было общее дыхание на двоих.       Я закрыла глаза, позволяя себе утонуть в этом странном, незнакомом ощущении — тяжёлом, тёплом, правильном.       И в тот момент, когда я почти начала засыпать, его голос нарушил тишину — тихий, глубокий, как эхо в полумраке комнаты:       — Ты звучишь тише всех моих песен. Но громче всех моих мыслей.       Я замерла.       Он просто сказал это — выдохнул в пустоту.       Веки Каса были полуоткрыты. Передние пряди волос как всегда выбились из хвоста и плотно обрамляли его лицо, сиявшее от пота.       Я не могла разглядывать его слишком долго. Сейчас парень казался мне особенно красивым, до какого-то сжимающего чувства в груди. Хотя, наверное, это усталость. Мои щёки медленно холодели, когда ноги уже давно стали ватными. Хотелось просто провалиться в сон. Без душа и прочих вещей, которыми люди занимаются после секса.          Кас снова заговорил. Задумчиво, тихо, почти что шёпотом.       — Оно как… ритм в моих рифмах…       Я опять открыла глаза, повернув голову к нему, но он смотрел в потолок, как будто ловил тот самый ритм, который был слышен только ему.       Пауза затянулась, и прежде чем я успела сказать хоть слово, он тихо добавил, почти усмехнувшись краем губ:       — …кровь в моих венах… Больше, чем тело.       Голос Каса был хриплым, немного уставшим, но в этих словах было что-то странно честное, хоть я не совсем понимала, о чём они. Что-то, от чего теплом сдавило грудную клетку сильнее, чем от самых жёстких прикосновений.       Я медленно скользнула ладонью к его груди, туда, где бешено билось его сердце, и, не говоря ни слова, положила свою руку на его кожу.       Он опустил взгляд на меня — прямой, но полный чего-то такого, что я тоже не смогла распознать.       И впервые за долгое время я не хотела прятаться от этого взгляда.       Кас не сказал больше ни слова. Он просто положил руку поверх моей, прижав к своей груди — легко, без лишнего давления.       Я слышала, как всё ещё сбивается его дыхание. Чувствовала кожей каждый отголосок его пульса под ладонью. И, к своему удивлению, не захотела отпускать.       В комнате повисла густая тишина, в которой уже не требовалось ни шуток, ни острых слов, ни попыток доказать друг другу что-то большее, чем то, что уже было.       Он позволил мне устроиться на его плече, даже не сделав привычного колкого комментария. Только коротко выдохнул — будто отдавая всю свою усталость мне.       Я закрыла глаза.       Просто друзья, — почти усмехнулась я самой себе, чувствуя, как он неслышно проводит ладонью вверх по моему позвоночнику.

***

      Весна в этом году пришла рано. Февраль ещё не закончился, а к обеду уже становилось так тепло, что хотелось собрать плед, сэндвичи и уйти в парк.       Я слышала, как мои одногруппники возбуждённо обсуждали совместный поход — с настолками, колонкой, перекусами. В Стэнфорде у нас тоже были такие спонтанные сборища. Я почти никогда их не пропускала. А теперь… теперь просто наблюдала со стороны.       У меня, конечно, хватало общения в кампусе — сестринство, Альфы, тусовки, — но странно: за полгода я так ни с кем и не сблизилась в своей группе. Меня не игнорировали, нет. Но и в друзья явно не напрашивались. Даже после совместного проекта, где мы вроде бы отлично сработались, я надеялась, что мы будем иногда встречаться, болтать. Но всё, на что хватило моих партнёров, — это чуть более широкие улыбки при встрече. И Адам, который, казалось, решил приударить за мной, теперь только здоровался и прощался.       Может, я правда просто упустила момент? Все уже давно перезнакомились, прошли через этап неловких шуток, совместных обсуждений преподавателей и первых провалов. А я пришла, когда это уже было не нужно.       Наверное, мне действительно повезло оказаться в ПиКси. Если бы не сестринство — не знаю, с кем бы я вообще разговаривала. Без него я бы, наверное, чувствовала себя полностью лишней. Противная перспектива.       — Мы тоже можем сходить в парк, — предложила Муни, убирая тетрадь в сумку.       Мой взгляд, прикованный к весёлой компании у выхода, выдал меня слишком явно.       — Не сегодня. У меня уже есть планы, — быстро ответила я и машинально проверила содержимое рюкзака, хотя и так знала, что ничего не забыла.       — А завтра? — не отступала Муни.       Я кивнула почти на автомате:       — Завтра — в самый раз. Прости, мне пора. Увидимся вечером!       Я поспешно сбежала вниз по лестнице аудитории, оставив Муни одну.       А ведь она тоже ни с кем не общается из группы. Интересно, почему?       Я вышла из здания факультета, и на мгновение солнце ударило в глаза так резко, что пришлось щуриться.       Асфальт ещё был тёмным после недавнего дождя, кое-где отражал свет, как зеркало.       Я свернула на боковую улицу, где деревья уже начинали сбрасывать первые почки, и увидела припаркованный у обочины знакомый Kawasaki — узкий, матово-чёрный, который невозможно было спутать.       Он всегда появляется первым, даже в незнакомом месте. Я ни разу не видела его опаздывающим.       Здание кафе, в котором мы договорились встретиться, было выкрашено в тёмно-синий цвет, а оконные рамы были деревянными, точь-в-точь как в традиционных французских кафе.       Я потянула дверь на себя. Внутри всё то же солнце, отражающееся от витрин, и влажный воздух, наполненный запахом кофе и тёплой свежей выпечки.       Оливер сидел у окна, спиной к стене — старый рефлекс, который даже в мирных местах его не отпускал. Телефон лежал экраном вниз, чашка с недопитым капучино стояла сбоку. Он почти не двигался, только глаза поднял, когда я подошла.       — Что такое, даже не обнимемся? — бросила я, закидывая рюкзак на второе кресло.       — Приземляйся, Бренер. Обнимашки будут в зависимости от того, расстанемся мы сегодня друзьями или врагами.       Я откинулась на спинку, слегка приподняв бровь — не столько в удивлении, сколько ради спортивного интереса. В этот момент к нам подошла официантка, и я принялась рассматривать меню.       Оказалось, что в этом месте довольно необычный выбор чая. Взгляд сразу зацепился за цитрусовый с мятой — под стать погоде: бодрящий, как мартовский ветер, и чуть терпкий. Именно то, что нужно.       Оливер же, как и всегда, остался верен коричному капучино. Его отношения с этим напитком были крепче, чем мои с проблемами.       Мы на несколько минут замолчали. Он сидел, как всегда, расслаблено, закинув одну ногу на колено другой, но с прямым, изучающим взглядом, будто ждал, пока я сломаюсь. Я чувствовала его внимание буквально на коже — как тёплый луч, от которого не спрятаться. Захотелось прочистить горло, просто чтобы нарушить это напряжение.       — Оли, ты же наверняка понимаешь, что мне было… — начала я, но слова сразу начали буксовать.       Он не стал ждать окончания.       — Не до меня? — голос стал чуть жёстче. Он отвёл взгляд и проверил остатки кофе в чашке. Очевидно, он пробыл здесь уже какое-то время.       — Не до общения. Со Стэнфордом, — быстро поправилась я.       — Знаю. Остальных ты тоже игноришь, — он отставил чашку и вздохнул. — Слушай, я понимаю. Все понимают, что ты не в лучшем состоянии после… ну, всего этого. Вик места себе не находила всё лето. Мы начали думать, что ты…       — …наложила на себя руки? — усмехнулась я, теребя шов на юбке. — Чёрта с два. Вероятность, что я стану ярой фанаткой футбола, намного выше, чем смерть по собственной воле.       Он усмехнулся. Напряжение сразу ослабло, будто где-то щёлкнул выключатель.       В этот момент принесли мой чай, и Оливер заказал себе ещё один кофе.       — Ну, рад слышать. Я в целом рад, что ты в порядке, хотя что-то в тебе не так, как раньше.       — Я подстриглась!       — Ты знаешь, я совсем не об этом. Ты как будто стала спокойнее. Не знаю, хорошо это или плохо.       Я пожала плечами. Этим же вопросом я задавалась долгое время.       Между нами снова повисла тишина. Я думала о своём, а друг дал мне немного времени.       — Мо, есть кое-какие новости о Мортоне.       Я тут же подобралась и заёрзала в кресле. При упоминании бывшего профессора у меня словно подпрыгнули все органы. Словно успокаивая себя, я погладила шею и запустила пальцы в волосы.       После короткой паузы парень продолжил.       — Он ушёл из Стэнфорда.       — Сам?       — Этого не могу сказать.       — От тебя толку как как глухому — музыка.       — А вот и моя ворчунья. Уже волноваться начал, — парень впервые с начала встречи улыбнулся.       Слегка поменяв положение в кресле, он снова вернулся к серьёзному тону:       — Мы следили за ним: я, Вик и пара моих ребят.       — Вы… чего? Зачем?       — Мо, за этим ублюдком нужно было присматривать. К счастью, он ничего… такого не сделал. Но и доказательств у нас не прибавилось.       — У кого «у нас»? А если бы он вас заметил?!       — Не заметил, — перебил парень, — мы делали всё аккуратно. По очереди, чтобы рядом с ним не светилось одно и то же лицо.       Я опустила своё в ладони, одновременно чувствуя благодарность и ещё больший стыд за отчуждение от друзей. Если бы только мы оставались на связи, я бы узнала об их плане и отговорила.       — Оли, ты так и не понял? Моя успеваемость во втором семестре съехала вдвое, а Стэнфорд умудрился перевести меня в Антерос с сохранением стипендии и гранта. Ещё и номер Мортона каким-то образом оказался в моей учебной карточке . Думаешь, всё это — моя удача? Случайная ошибка? Стэнфорд его покрывает. Репутация им ценнее.       — А если Мортона уволили? Он перестал появляться в самый разгар экзаменов. Ваши сдавали его предмет кому-то другому.       — Тогда почему только сейчас, год спустя?       Оливер выдохнул и откинулся на спинку кресла. Обе руки легли на подлокотники. Сначала я подумала, что он сдался убеждать меня, но на самом деле друг просто собирался с мыслями, чтобы сказать следующее:       — Я не знаю, кто она и откуда. Не знаю наверняка, правда это или нет… В общем, ходил слух, что студентка пожаловалась на домогательства со стороны преподавателя. Никаких имён, вообще больше никакой информации, но слух пошёл за две недели до ухода Мортона.       Теперь была моя очередь выдохнуть — с крепко сжатой челюстью. Даже сладковатый вкус цитрусового чая внезапно стал горьким, как кожура грейпфрута. Тут снова в нашем пространстве появилась официантка с коричным кофе. Я отвлеклась на неё, рассматривая фартук землисто-зелёного цвета, из кармашка которого выглядывал уголок блокнота.       Когда она ушла, эмоции заметно выровнялись, но ничего хорошего сказать мне не хотелось.       Оли взялся за вторую чашку кофе и подобрал тёмно-зелёную салфетку с блюдца. Затем, с едва сдерживаемым смешком, показал квадратик мне.       — «Если чувствуешь себя некомфортно, закажи напиток дня. В нём сильное слабительное — она сама попросит тебя уйти».       — Ну правда, Мойра, сделай лицо по-дружелюбнее.       — Закажешь напиток дня? Можем разыграть его в камень-ножницы-бумага.       — Тогда будем играть, пока я не выиграю. Мне сегодня возвращаться в Сан-Франциско.       Моё веселье вдруг потускнело. Всего пару часов после стольких месяцев…       Я быстро отогнала непрошеное сожаление и была благодарна за сегодняшнюю возможность поговорить с другом хотя бы пару часов.       Странно, что я так долго избегала любого упоминания о Стэнфорде. Любого. Но вот одно из них здесь, и мне теперь не хотелось его отпускать.       — Кстати, как тренер согласился, что ты поедешь сюда на байке? — сменила я тему, чтобы мысли о его скором отъезде не пробили меня на ностальгическую слезу.       — Никак. Помахал ему, когда объезжал автобус. Очень надеюсь, что наша победа смягчит мою участь.       — Поэтому ты был так хорош на поле?       — Чего не сделаешь ради победы.       Дальше мы больше не затрагивали ни Стэнфорд, ни профессора, а просто рассказывали, как поменялась наша жизнь с момента последней встречи. Больше всего говорить пришлось мне: об Антеросе, ПиКси и Альфах, Адской неделе, пожаре, экзаменах и даже немного об Армине и Кастиэле.       Оли слушал, как всегда, внимательно, чтобы не упустить ни одной возможности вставить шутливый комментарий. Особенно много пришлось на не совсем романтичную историю с парнями.       Несмотря ни на что, я от души посмеялась и наконец без опаски поделилась всем, что смогла вспомнить. Этому человеку я доверяла практически всё, при этом храня и его исповеди, которые навсегда останутся только со мной.       Через два часа солнце начало клониться, заставляя нас взглянуть на часы. Встреча подошла к концу. После литров выпитого чая мой мочевой пузырь был на грани, а когда я вышла из туалета, счёт, как настоящий джентльмен, парень уже оплатил.       Оливер предложил подвезти до сестринства, но я отказалась. Альфы сильно напряглись, увидев, как я беседовала с другом на поле. У нас и так натянутые отношения, так что не стоило расшатывать их ещё сильнее. Очень хотелось остаться с Оливером хоть на минуточку дольше, но пришлось идти на некоторые жертвы, чтобы не стать ею самой.       — Ты просто хочешь поглазеть на сестёр.       — Конечно. Я должен убедиться, что ты в надёжных руках. Я бы ещё на твоего задрота посмотрел. И на второго тоже. Особенно на него, — сказал Оливер, снимая фланелевую рубашку и вытягивая из рюкзака экипировку прямо на улице.       Он остался в одной футболке, а потом — без неё. Быстро, без лишнего самодовольства, но с той небрежной уверенностью, которая бывает у тех, кто точно знает, как выглядит. В солнечном свете его кожа казалась немного темнее, контуры рельефа — резче. Узкие бёдра, широкие плечи, длинные сухие мышцы, натянутые под лопатками и на животе — словно выточены из песка и бронзы. Пара девушек, проходивших мимо, обернулись синхронно. Я тоже посмотрела. Просто потому что не заметить такое — преступление особой тяжести.       — Ну, куда же мы без шоу… — пробормотала я, чувствуя, как уголки губ тянутся вверх.       Оливер натянул майку с бронепанелью и ответил через плечо:       — Успокойся, Бренер. Я теперь парень взрослый. Кружу девушкам головы только по праздникам.       Я присела на сиденье мотоцикла, слегка подавшись вперёд, и на мгновение поймала тёплую, колкую ностальгию. Он часто возил меня из Стэнфорда в Сан-Франциско, где мы встречались с остальными ребятами — в каком-нибудь клубе, баре или просто смотрели на ночной город вдвоём, болтая или занимаясь всякими глупостями.       — Не волнуйся за меня, они отличные ребята.       — Отличные? — хмыкнул друг. — Потому что хотят снять с тебя трусики.       — Ты меня знаешь. Этого хочу я.       Оли цыкнул и неодобрительно покачал головой.       — Волчица в овечьей шкуре, — с шлемом подмышкой он заставил меня посмотреть прямо на него, приподняв мой подбородок двумя пальцами. — Будь паинькой и не ввязывайся ни в какие истории. И ещё — оставайся на связи. Со всеми. Поняла?       В его глазах темнела серьёзность. Спокойная, но тяжелая. Взгляд не отпускал, будто проверял, действительно ли я его слышу — не только ушами.       — Да, папочка, — нарочито игриво ответила я, с удовольствием наблюдая, как Оливер будто от боли прикусил нижнюю губу с внутренней стороны.       Глаза у него чуть прищурились, в зрачках вспыхнуло что-то слишком острое для простой заботы. Пальцы, всё ещё лежащие у меня на подбородке, медленно соскользнули вниз, по шее, и замерли у яремной впадины. Ладонь легла всей плоскостью — не давя, но обозначая силу. Кожа Оливера была горячей, мышцы подрагивали от внутреннего напряжения, как у натянутой струны. Я ощущала, как у него участилось дыхание, и сама на долю секунды задержала своё.       Он провёл большим пальцем по ключице — коротко, будто между делом, но это было далеко не между делом. Его взгляд задержался на моих губах, затем вернулся к глазам, и только тогда он резко отдёрнул руку. Будто осознал, что позволил себе лишнего.       Прохожие стали оборачиваться, проходя мимо нас, и он, словно очнувшись, вцепился обеими руками в шлем и слегка помотал головой.       — Ненавижу тебя, Бренер, — сказал он со смущённой улыбкой и попытался спрятать лицо за шлемом.       Но я не дала: тут же обхватила его и прижалась щекой к тёплой груди. Майка под броней слегка зашуршала, грудная клетка под ней задвигалась неровно — дыхание у Оли стало чуть глубже. Он не обнял меня сразу. Просто стоял, позволяя мне вжаться ближе, будто давая себе лишнюю секунду, чтобы не сдать позиций. Только через несколько секунд позволил себе обхватить одной рукой за плечи и лечь щекой на мою макушку.       — Какая же ты мелкая.       Я прикрыла глаза, лелея этот момент — короткий, но тяжёлый, как затяжной выдох после долгого бега. Маленький островок безопасности и полного доверия. Где никто не тронет, не спросит, не осудит. Только кожа, тепло, и грудь, от которой било ровно и сильно.       Оли не прав. Теперь волчица стала овцой — запуганной, дрожащей, мягкотелой и слишком осторожной. Только с ним я могла чуточку вернуть себя себе.       — Напиши, когда доедешь, — попросила я и нехотя разомкнула объятия.       — Прочитаешь?       — Обещаю. И отвечу на все пропущенные сообщения.       Он ещё раз коротко меня обнял — на этот раз крепче, прижимая к себе на пару секунд. Его рука скользнула вдоль спины, как будто он хотел запомнить это касание, как и я, отложить прощание, но всё же заставил себя отпустить. Затем ловко оседлал мотоцикл, надел шлем и с громким рыком двигателя сорвался с места.       Да, Оли ненавидел оттягивать прощания, и мне тоже стоило бы этому поучиться.       — Вот чёрт, — я смахнула непрошенную слезинку, когда друг скрылся за поворотом, и поплелась обратно к кампусу.       На следующий день шёл сильный дождь, поэтому прогулка в парке с Муни отменилась. Зато мы весело прогулялись до сестринства под её зонтом и промокли всего лишь на девяносто девять процентов. Сухая зима действительно подошла к концу, воздух стал теплее и плотнее от влажности. И несмотря на ливень, у всех было приподнятое настроение.       После занятий Пикси шли сразу в сестринство. Весь дом был пропитан тёплым, насыщенным и каким-то домашним, пряным запахом. Смесь корицы, ванили и чего-то карамельно-печёного, словно кто-то тайком поставил в духовку яблочный пирог. Откуда-то доносилось тихое гудение чайника, а в углу, под лампой, горела аромасвеча. Я краем глаза заметила, как Тео что-то шепнула Муни, которая ещё не успела досушить волосы после душа, и кивнула на стойку с пустыми чашками. Та усмехнулась и пожала плечами, будто тоже не знала, кто устроил этот уют, пока все были на занятиях.       Сегодня Амбер собрала нас всех в общей, чтобы объявить о диджитал детоксе. Я не сразу сложила два плюс два, но когда на пороге появился Армин с коробкой в руках, в которую собрал все наши телефоны, планшеты и умные часы, стало ясно, что за план придумала Муни. Подруга хитро мне подмигнула, мол, всё схвачено, а потом президент объявила, что наши вещи вернутся только с окончанием недели.       Да уж, гениально... Однако с таким раскладом у Армина было больше времени, чтобы не только залезть в облако Дебры, но и изучить сам телефон.       Когда очередь дошла до меня, Армину пришлось задержаться. Я не спешила класть свой смартфон в коробку — пыталась быстро набрать и отправить несколько сообщений.       — Давай живее, — как-то необычайно грубо «попросил» парень и нетерпеливо подтолкнул коробку.       Это ещё что? Я смерила его взглядом, но всё же опустила телефон к остальным.       — Я обещала родителям позвонить в пятницу.       Армин молча прошёл дальше с таким видом, словно я значила для него не больше, чем остальные сёстры. Остальные тоже с неохотой отдали свои девайсы, но и спорить не стали. Даже Дебра только закатила глаза, не выдав ни одного слова против. Она вообще казалась гиперспокойной, как человек, которому нечего скрывать. Меня привлекла её реакция. Слишком неожиданное зрелище. Оказывается, иногда девушка умела держать себя в руках.       Из хороших новостей стало то, что мы всё ещё могли пользоваться своими ноутбуками, но только в рамках учёбы. Для этого Амбер выделила по два часа  заниматься всем вместе в общей. К счастью, после недавно сданных экзаменов, проектов и научных работ для серьёзных заданий время ещё не пришло.       — И что нам теперь делать? — со скрытым скептицизмом спросила Клео, которая как раз вела самую активную жизнь в соцсетях. Блоггерство было для неё одним из самых успешных увлечений. Денег она на этом особо много не зарабатывала, но почта всегда была забита предложениями от местных брендов попробовать их новинки, поэтому в сестринстве всегда хватало шампуней и прочего ухода за собой задаром.       — В конце недели каждая поделится своими идеями и мыслями, — просто ответила Амбер. Кажется, ей искренне нравилась затея Муни. — В любом случае, мы проведём выходные в месте, где телефоны нам не понадобятся.       А вот здесь началось то, чего я совсем не ожидала. Вместо подробных объяснений, как по команде, из закрытой кухни вышли Альфы в розовых шапочках и фартуках в цветочек. Из одежды на них это было всё. Каждый Альфа держал перед собой поднос с печеньем. У кого — имбирное, у кого-то — песочное, шоколадное или мятное.       Сёстры переглянулись. Сначала — в замешательстве, потом сдерживая смешки. Ваэлла чуть не подавилась водой и прыснула, пряча лицо в подушку. Леа, приподняв бровь, театрально хлопнула в ладоши.       Клео и Аманда сидели у окна — как обычно вместе — и выглядели так, будто видели всё это впервые, но уже писали мысленный пост в соцсети. Аманда прикрыла рот, чтобы не выдать улыбку, а Клео, склонившись к ней, прошептала что-то с притворно серьёзным лицом.       Пока все мы были сбиты с толку, особенно после того, как отношения между домами резко ухудшились, передо мной остановился поднос с самыми аппетитными на вид кексами и капкейками.       Несколько сестёр, проходя мимо, кинули в его сторону жадные взгляды, но очень колкие и недружелюбно на того, кто его держал. Салли буркнула что-то вроде «всё ради выпечки», а Фелиситас пробормотала: «если хоть один волос с неё упадёт — я подам в суд». Джереми сделал вид, что не слышит, и стоял прямо, будто сдавал экзамен.       — Если хочешь, можешь просто забросать меня ими. Я специально сделал побольше.       Я подняла глаза на Джереми, который был единственным в высоком поварском колпаке. Похоже, парень был в прямом смысле виновником торжества.       — Неужели сам пёк?       Кексы, а особенно капкейки, украшенные кремом различных цветов, выглядели так, словно собирались участвовать на какой-нибудь выставке или кулинарном телешоу.       — У моих предков кондитерская, лучшая в городе. За моими куличиками с джемом выстраивалась очередь. К слову, мне было четыре.       Будучи под впечатлением, я кивнула, но сдержанно. В детстве он мог хоть многоэтажные свадебные торты печь, только это не отменяет того, что парень стал большой взрослой задницей.       — Прости, что вёл себя как свинья. Ты нормальная девчонка... И я был не прав с самого начала.       Ненавижу себя за то, что в такие моменты больше всего неловко мне. Хотя Джереми держался менее уверенно, чем обычно. Он едва ли выдерживал мой прямой взгляд и поджимал губы, словно мальчишка, который был выше меня почти на три головы. Даже от такого неуклюжего извинения моё сердце немного оттаяло. Однако со словами я не спешила. Пусть терзается догадками, простила я его или нет. Тем более на Джереми, скорее всего, надавило братство, которое не хотело ссориться с ПиКси по своим причинам.       Где-то за спиной Ëна язвительно прошептала «убедительно», а Леа, стоявшая в углу с чашкой, качнула головой, будто внутренне оценивая уровень его унижения.       Вообще, с момента той ссоры на вечеринке, мои отношения с девочками тоже резко изменились. Точнее, моё отношение к ним. Абсолютно все сёстры встали на мою сторону, а Амбер даже пригласила в свою комнату на чай, чтобы обсудить ситуацию и убедиться, что она не повлияла на меня в негативном ключе. Это был очень тёплый разговор, в котором я узнала многое и о ней самой и какую удивительную трансформацию она прошла от девушки-забияки до той, кому доверили целое сестринство.       Вместо ответа Джереми я взяла кекс, на который уже давно положила глаз. Что ж, в выпечку он и правда вложил душу. Таких мягких, тающих во рту кексов я ещё не ела. И голубичного джема было много, с приятной горчинкой он пропитывал тесто, делая его влажным, но не разваливающимся. Парень скромно улыбнулся, наблюдая за отражением удовольствия на моём лице.       — Долго ещё будешь над душой стоять?       Армин вырос рядом со мной точно гриб после дождя. Весь в чёрном — от капюшона до шнурков, — он стоял с руками сложенными на груди и тенью на лице, в которой исчезло всё обычно присущее ему спокойствие. Даже волосы казались темнее. Я почувствовала, как от него будто бы пошёл холод — не реальный, а тот, который пробирает по коже, когда кто-то молча требует территорию.       Рядом затихли разговоры. Сёстры, заметив, как он уставился на Джереми, словно на потенциальную жертву, замолчали почти синхронно. Где-то за моей спиной хрустнуло печенье, и никто не решился сделать следующий укус.       — Извинения не приняты. И случится это нескоро.       Голос Армина прозвучал совсем не присуще ему низко и резко. Не угроза, но и не просто реплика. Джереми слегка вздрогнул, и, возможно, никто кроме меня этого не заметил. Он отвёл глаза и, не споря, протянул мне клубничный капкейк, а потом отступил, будто побеждённый лев с поджатым хвостом.       Я повернулась к Армину, собираясь что-то сказать, но он уже отошёл на шаг, отводя взгляд так, будто сам не ожидал, что прозвучит так жёстко. Или наоборот — ожидал и нарочно не смягчил.       — Моим представителем заделался? — я попыталась разрядить напряжение саркастичной шуткой, но почувствовала себя ещё более неловко, чем прежде.       — То, что быстро прощается, быстро забывается.       — Окей… — сказала я пустоте, потому что Армин уже успел куда-то смыться.       И да, он ушёл красиво — быстро, уверенно, без лишних взглядов, но я почти физически ощущала, как его раздражение стелется за ним по полу, как дым после пожара.       Я повернулась к подносу с кексами и машинально взяла ещё один, но вкус уже не чувствовался так остро. Всё внимание ушло на странный осадок от реакции Армина. Неловкий, раздражённый, тяжёлый — как будто я что-то упустила или кого-то подвела. Или… наоборот, кто-то слишком остро отреагировал на то, что не его дело?       — Это было жёстко, — прошептала рядом Тео, дожёвывая уголок имбирного печенья и наклоняясь ближе к моим капкейкам. — Он тебя что, снова приревновал?       — Снова? Не глупи, — бросила я, но, пожалуй, слишком быстро. Тео только прищурилась, будто сохранила это замечание для внутренней статистики.       Муни подошла с кружкой в руках и деликатно встала рядом, словно просто выбирает, какой выпечкой хочется полакомиться.       — Учитывая, с каким видом он смотрел на Джереми, я бы на месте того испекла ещё один поднос извинений. Или лучше космический торт. — Она сделала глоток и тихо добавила: — Ты в порядке?       — Конечно, — отозвалась я, откусывая кекс уже просто для вида. — Меня больше удивило, как все вдруг умеют печь.       — Не все, — усмехнулась Тео. — Только те, кто хотят быть прощёнными.       — Я всегда говорила, что любой косяк можно забыть едой, — добавила Муни.       Где-то у окна Ваэлла подкинула кусочек печенья и поймала его ртом, вызывая аплодисменты от Салли и Ëны. Аманда деловито фотографировала Джереми, явно собираясь выложить это на закрытый аккаунт ПиКси, пока строгий Армин не попросил её камеру присоединиться к остальной технике в его коробке. Сестричество потихоньку оттаивало, бодрые разговоры вернулись, кто-то уже спорил, какой вкус лучше. А я всё ещё чувствовала, как чёрная тень Армина слегка касается затылка, даже если его уже не было рядом.       Когда все немного отошли от шока и насыщения сладким, Амбер встала у центра общей — всё ещё в своём мягком трикотажном костюме. Сложив руки на груди, она подождала, пока утихнут смех и разговоры, и громко хлопнула в ладоши.       — Внимание! ПиКси, слушаем! — Голос был не слишком командный, но с интонацией, к которой привыкли прислушиваться. Её уважали. Даже те, кто тайком поглядывал на амбиции президентства.       — В эти выходные мы с Альфами поедем в палаточный лагерь. Устроим небольшой выездной отдых, поиграем в командные игры, подышим настоящим весенним воздухом — без цифровых соблазнов и бесполезных переписок.       По комнате пробежала волна радостных возгласов. Кто-то зааплодировал, Тео вскрикнула: «Йес!», а Фелиситас подняла обе руки вверх, как будто уже выиграла турнир по волейболу. Сёстры тут же начали обсуждать, что взять с собой, можно ли будет захватить карематы, и в каких палатках они спали в прошлом году.       Я откинулась на спинку кресла и наблюдала за всеобщим воодушевлением с лёгкой отстранённостью. Сама не то чтобы была против… просто не горела настроением ехать на природу сейчас. После дождя земля наверняка раскиснет, и вряд ли получится наслаждаться звуками природы, когда вся одежда будет пахнуть костром и сыростью.       — А ты что такая хмурая? — Муни подсела ко мне ближе, подогнув ноги под себя. — Ты же вроде любишь живую природу. Или нет?       — Люблю. Просто не люблю делиться спальником, — буркнула я.       Муни прыснула и отпила из своей кружки.       — Кстати, представляешь, поедут почти все Альфы. Даже те, кто обычно косит под занятых.       Она сказала это нарочито обыденно, но я уже уловила тот тон, тот прищур и специально сделанную паузу.       — И даже Армин. — Тут Муни глянула прямо на меня. — Учитывая, что он терпеть не может лес, мошек и отсутствие розеток, это… прям жертва.— Затем быстро добавила: — Едут все, кроме Каса, конечно. Он у нас персона слишком важная, чтобы кормить собой комаров. Кстати, в это время их там быть не должно. Зато уже можно искупаться… Если не боишься холодной воды.       Я изобразила равнодушие, но, кажется, переиграла. Сделала вид, что ковыряю крошку от капкейка, хотя на самом деле пыталась вспомнить — говорил ли Кастиэль про свои планы на выходные? В любом случае, скорее всего, он будет зависать в студии.       — Армин в лесу? — вдруг присоединилась Леа, чей нос был испачкан в голубом креме. Поднос от Джереми пустел на глазах. — Это как посадить ребёнка в пустую комнату. Вот увидите, он там и до обеда не продержится.       — Может, решил, что пора подышать свежим воздухом, — отозвалась я и пожала плечами.       — Или решил социализироваться, — многозначительно пробормотала Муни и пошла за добавкой чая, оставив меня наедине с последствиями своей реплики.       Вечером, когда сестринство затихло после коллективной сессии «домашки под надзором» и выпроводило всех Альф, я спустилась на кухню за чаем. Но не успела открыть шкаф, как за спиной кто-то прокашлялся.       — Ты хотела позвонить родителям. — Армин прислонился к дверному косяку с видом того, кто слишком долго ждал. В руках какая-то коробка. Та самая, где хранились наши заложники из кремния и стекла.       Он поставил её на стол и вытащил мой телефон, держа его двумя пальцами, как лабораторный образец.       — Вот, держи.       Он протянул мне мою же вещь, но я поколебалась, пока не помотала головой, отказываясь от предложения.       — Нет, я уже написала им, что позвоню на пару дней позже. Да и… не хочу играть не по правилам.       Армин хмыкнул, но убрал телефон обратно.       — Ты же знаешь, это всего лишь предлог.       — Знаю.       Повисла пауза. Я открыла шкаф, достала две кружки и почти машинально спросила:       — Чай будешь?       — Как прошёл твой вчерашний день? — внезапно и невпопад спросил парень, заставив меня чуть помедлить.       — Вчера? — повторила я, вытягивая в памяти всё, что было.       Пары. Встреча с Оливером в кафе. Возвращение в сестринство. Потом пришёл Кас — с каким-то дурацким стетоскопом. Заставил бегать по комнате, слушал сердцебиение. Я вспотела, устала, пошла в душ. А потом… да, выгнала его и легла спать. Всё.       — Нормально, а что?       Армин усмехнулся, не по-доброму, но и не злорадно.       — Потому что я просил тебя ничего не планировать на этот день.       Я присела на стул и чуть наклонилась вперёд, подперев щёку рукой.       — Просил — это сильно сказано. Ты просто сказал, чтобы я ничего не планировала. Никаких обещаний.       Я пожала плечами. Поэтому такой хмурый сегодня?       — Если бы это было важно, мог бы напомнить.       Армин не ответил сразу.       Пальцы выудили из кармана чёрный телефон, знакомый чехол сверкнул отблеском от лампы над столом. Парень даже не посмотрел в экран, просто провёл пальцем, нашёл нужный чат и, чуть наклонив запястье, повернул дисплей ко мне.       Мне не понадобилось приближаться. Экран ярко показывал нашу переписку, какой я её помнила, однако кое-что новенькое сразу привлекло к себе внимание. Ни гифок, ни стикеров, ни текста. Просто фотография.       Сначала вспышка узнавания: простынь, складка на подушке, которая ещё утром была у меня под щекой. Дальше — ещё более узнаваемые красные, почти чёрные волосы в полутемноте, и рука с вытянутым средним пальцем, направленным прямо в камеру.       Послание было понятно без лишних слов и, похоже, вполне успешно доставлено, кому оно предназначалось.