Да подавись ты!

— В траве сидел кузнечик, в траве сидел кузнечик, совсем как огуречик зелененький он был, — задорно выводил Серожа. — Ти-а-ахха! Призовешь на наши головы! — Отстань, Минька, где мы, а где монстры, — махнул лапкой первый слоник. Трава и в самом деле загустела, подозрительно напоминая дикие кущи. Да ну, показалось, просто третья пара лап все путается и путается в травинках. Но ведь они всего лишь нектарчиком осиным закинулись! Это ж как жужелице самогон! То есть ничего страшного. И Серожа заголосил про кузнечика еще громче, чтоб не слышать недовольное бухтение своего старого друга. — Ты бы лучше подумал, чо на наших личинок бочку катят… — Представьте себе, представьте себе, не трогал и козявку! — Училка ваще заборзела, какой спрос со слоников на тригонометрии, а? Мы же не мухи… — Представьте себе, представьте себе, и с мухами дружил! — Олигофренами обзывается, — возвысил голос Минька. — Чего? — споткнулся Серожа. — Эта наглая жучиха сказала, что наши дети — олигофрены, — наябедничал друг. — Ты точно нектар пил? — старший слоник ткнул своим хоботком в глаз товарищу, — не тукилу из бронзовок? — Да я весь в возмущении, а ты! — Да она вроде сказала, что олигофаги наши потомки, — Серожа в задумчивости задрал надкрылья и поскреб там средней парой лап. — Так я чо! — Так ты не тупи. Раньше монофаги мы были, то есть жрали один вид плодовых, теперь больше. То есть олигофаги. Но цель-то! Цель! — Ой, Серожик, чота я как икра лягухина стал. — Такой же пупырчатый? — насмешливо пошевелил усиками друг. — Такой же квёлый, — скрипнул Минька и повалился на бок. — Ну травушки-муравушки! Эй, мне тебя не поднять! Навозников позову, смотри! Прибегут — навоняют. — Беее, — булькнул Минька и выпустил из хоботка липкую струю. — Тьфу, ты закусывал жмыхом, штоле? Только было два веселых долгоносика собрались поругаться по новой, как земля содрогнулась. А потом дробно затряслась под чьими-то тяжелыми и быстрыми шагами. — Мама! — Папа! Слоники заверещали в ужасе, заметались, не понимая откуда надвигается неведомая опасность. — Накликал, — простонал Минька. Он уже позабыл, что только что бессильно дрыгал задней шестой лапкой, и перебирал теперь всеми конечностями с неимоверной скоростью. — Куда несемся? — Куда глаза пых-пых… — Аааааа! — завопил Серожа, наткнувшись на что-то большое и твердое. Зато они оба разом взлетели, вспомнив, что у них есть крылышки. — Годзила! — от потрясения у Миньки все усики растопырились строго по тригонометрическим канонам. — Зеленая Годзила! — подхватил Серожа, — давай туда, — он махнул лапой, заложил крутой вираж и пожужжал в ту сторону, откуда они пришли. Страшный зеленый монстр из песенки равнодушно проскакал мимо, раздавив между делом какую-то мелочь и слизнув полбатальона тли. А наши герои приземлились у здания школы, которое обошли по широкой дуге примерно час назад. — А вот и главные прогульщики! — провозгласила класснуха противным голосом, — да от вас же сивухой разит, милейшие! Что за моветон являться на родительское собрание подшофе! — Это дискриминация по видовому признаку! — возмутился Серожа. Опоздавшие папаши протопали на «камчатку», подвинули каждый своего отпрыска и развалились на скамейках вольготно, непроизвольно раскидывая лапы по спинке, как делали это в свои школьные годы. — Нихрена не понял. Она на каковском языке балакает? — вполголоса поинтересовался Минька у своего сына. — Вы где шлялись, пап? Ну хули ты меня опять позоришь? Мы с Комиком надкрылки рвем, чтоб вписаться в этот жуковник, а ты... вы... как придурки надираетесь и портите нам реноме. Папаша, задремавший уже под бубнёж, так похожий на жужжание его драгоценной супружницы, встрепенулся от незнакомого слова. — Мы тебя теряем, сынок, — скорбно провозгласил он во весь голос. В классе повисла тишина. Даже фоновый шорох полусложенных крыльев замер, как имаго в полуформе. — Дорогие наши родители. Я пригласила вас для того, чтобы обсудить культурную программу для ваших детей на каникулярный период. А вы! Вы ведете себя, как скарабеус вульгарис! Это недопустимо, — голос Мантиссы Богомоловны понизился до инфразвука. Некоторые из присутствующих подобрали под себя ноги, Божьякоровкин скопытился на пол, а Моль Молевна выронила личинку. Все деликатно отвернулись, пока рассеянная мать смущенно прикрывшись крыльями заталкивала ее обратно в брендовый слип-яйценоску. Все, кроме слоников. — Никогда, сынок, слышь, никогда не смотри в сторону таких легкокрылых. Вот наша мамка сидит дома со второй кладкой и не вякает. Идеальная женщина! — гулким шепотом просветил Серожа своего сына. Длинная передняя лапа Мантиссы Богомоловны протянулась до последних парт, царапнула макушки пригнувшихся папаш. — Мальчики, вам напомнить, как вы были моими учениками? Нет? Вот и славно. А теперь вернемся к нашим дойным тлям. Скидываемся по десять тысяч на билеты в цирк и прочие мероприятия. Слоники дружно уткнулись хоботками каждый себе за пазуху. — Только не говори, что ты все деньги спустил в баре, — зашипел Васька. Второй Васька, по прозвищу Комик, выговаривал своему отцу тоже самое. — Зачем мне в цирк? Чо я там не видел? — принялся оправдываться Минька. — А тебя никто и не звал, — злобно зашипел сын, — это нас повезут, организованно, в автобусе. — Ну ёпта, Серожа, ты глянь! Нас даже в цирк не берут! А мы, между прочим, вот только сейчас видели чудовищного зелёного кузнеца! Бежали и летели не хуже акробатов… — Тишина на задних рядах! — заорала Мантисса. Указка из гибкой лозы захлестнула потолочный светильник, посыпалась штукатурка. — Грм, — солидно откашлялся Олень Рогатович, — госпожа Мантисса, мое время дорого, заканчивайте ваше сольное выступление, с маргиналами невозможно договориться, вы же знаете. Могу подбросить на билеты Двувасятам. Растеряв часть властной ауры, он ехидно ухмыльнулся, покосился на своего сыночка, такого же крупного и серьезного донельзя, будущего известного адвоката. — Ребенок одобряет Двувасят, пусть не обижаются на прозвище. Старательные ученики заслуживают поощрения, я считаю. Гвалт, обозначающий, что собрание заканчивается, усилился. Никакие призывы к порядку Мантиссы Богомоловны не подействовали. И народ принялся расползаться-разлетаться по своим делам. — Дети, вас сопроводить до дома? — весело предложил Серожа. Отпрыски презрительно отбрили папаш и гордо удалились в закат. — Ну, а мы чо? Снова в бар? — вздохнул Минька, — я бы пожрал. — А пошли в цирк! Хоть со стороны посмотрим, — предложил Серожа. И они пошли. Но сначала завернули в бар, потом в другой, потом они зачем-то полетели в травяные кущи. Более того, принялись нарезать там круги по расширяющейся спирали. Серожа утверждал, что им нужен ездовой монстр, тогда они въедут в цирк со своим номером и на жуке. Минька соглашался со всеми утверждениями с пьяной непосредственностью упившегося в хлам существа. — Аааааааааааааааааа! Лови его! — завопил он при виде зеленой клиновидной головы, периодически возникающей по-над зарослями. Страхи, опасения и неверие в мифических животных были забыты в азарте погони. Им, конечно, дико повезло, что кузнечик запутался лапой в травяной ловушке. И то, что они были намного мельче своей жертвы, тоже сыграло свою роль. Кузнечик все никак не мог попасть зубчатой задней лапой по юрким слоникам, а потом стало поздно. Сплетенная в считанные минуты, на адреналине, узда из отгрызенных и переплетенных стеблей плотно зафиксировала челюсть хищника. Она позволяла еще вертеть его головой, а значит направлять в нужную сторону. И два веселых долгоносика направили. Прямиком к цирку. Все шло по плану до того момента, пока слоники верхом на кузнечике не доскакали до самого купола и не сравнили размеры. Пьяный кураж тут же сменился инфернальным ужасом, но было поздно — огромная пила передней лапы пронзила сооружение насквозь и началась предпоследняя часть жучиного балета. Последняя его часть состоялась спустя пару недель, на открытом народном суде по делу «Цирк против слоников». Зал заседания был набит под завязку. В ожидании основных нарушителей спокойствия почтенная публика развлекала себя сама. Мантисса Богомоловна, бессменный присяжный, складывала стопкой вырезки из всех газет, в которых многократно упоминались хулиганы и бузотёры Минька с Серожей. Отдельно, в сторонке, лежал на столе посеревший от времени рулон школьной стенгазеты времен неподсудного возраста слоников. Класснуха зловеще улыбалась, представляя впечатление, которое произведёт на жучиное собрание красочный рассказ о съеденной горе макулатуры и проигранном в результате соревновании. А еще там были черно-белые фотографии, на которых она, совсем стройная юная училка, гневно рвет на части похабный плакат дико модного тогда ВИА «Люди». А Минька с Серожей, со старательно начесанными на глаза щетинками, виновато шаркают задними лапами и прячут передние, с накрашенными коготками. Духота в зале нарастала по экспоненте, гул усиливался, какую-то очередную трепетную моль выводили отдышаться на свежем воздухе. Но зрители не расходились. — Встать, суд идет! На этих словах произошла очередная заминка, потому что троюродной слонихе подсудимых вздумалось начать яйцеклад именно в эту секунду, а неопознанному полосато-оранжевому гражданину это нанесло сильнейшую моральную травму. Лежащие тела поспешно удалили и понеслось. — Свидетель Тинеа Червякова! Расскажите нам, как было прервано ваше выступление. Свидетель, почему вас двое??? Это нарушение регламента, я протестую, ваша честь! — Так в этом все и дело! Уважаемые судьи, то есть заседатели, то есть… А ты молчи, тебе две недели, я старше на полгода и все видела! — заголосила звезда пластической акробатики Червякова. Обращалась она то к залу, то к своей уменьшенной копии. — Мой же выход был! Я такая вся в красивых блёстках исполняла смертельный номер по завязыванию в узел. И тут с потолка бах-трах, и меня располовинило! Я ору: спасите, помогите! А они все тоже орут. Ужасть что было, господа-товарищи… — Уважаемая Тинеа, ваше окровавленное тело навело следствие на определенные выводы. И мои подзащитные обвиняются в том числе в убийстве. А у вас вполне цветущий вид, я погляжу, да и прибавление в семье случилось самопроизвольно, — вкрадчиво прожурчал Олень Рогатович. — Это прибавление теперь кормить-поить и одевать, — тут же подбоченилась свидетельница, — вы посмотрите, жуки добрые, концертное платье пожертвовать пришлось… — Тебе вообще на пенсию пора, ма-ма-ша, — буркнула ее невольная деточка, — я гибче и красивее. — Все понятно, — констатировал адвокат защиты, не слушая дальнейших препирательств, — трагедия оказалась фарсом, более того — счастливым размножением. — Да какое счастье, что ты понимаешь, мужик рогатый! — орала выводимая свидетельница, — я столько лет от фокусника бегала! Один раз распилили меня в ящике, так не знала куда деваться от радости этой… — Ой! Мамуля, так у меня есть сестричка… — донеслось от дверей. Серожа с Минькой сидели в клетке, отгороженные от публики мелкоячеистой сеткой. Они принимали выгодные позы, приветливо махали лапками и вообще вели себя крайне раскованно. А уж после феерического выноса двух как бы свидетельниц и вовсе принялись скакать и скандировать что-то вроде: «Свободу умножителям красавиц!». Допросы следующих участников недоразгрома превратились в продолжение цирковой программы. Модный адвокат на раз-два-три доказал, что испорченное имущество давно нуждалось в замене, а сборы цирковых артистов выросли — ведь выступления на свежем воздухе и жуткие слухи привлекли множество зрителей. А идиотский пробег кузнечиковой годзиллы по окраинам городка оказывается был жертвенной акцией по отвлечению внимания стай хищников от пасторальной жизни мирных граждан. Хулиганы интенсивно кивали, громко сообщали залу, что они готовы, как знаменитые герои воинственных баллад, идти на таран и кидаться бронированной грудью на амбразуры. Особенно если нальют осиного нектарчика. — Это пропаганда алкоголизма среди подрастающего поколения! — колотила по столу раритетной стенгазетой Мантисса Богомоловна. — Ужасный, просто ужасающий пример молодежи… — Даешь гонки на кузнечиках! Поцики, пошли скорее, я там видел вчерась следы в поле… — Вместо того, чтобы работать на благо… — А девочек берут в наездники? — А люди, люди-то как же? — Причем тут люди? Где мы, а где они… Тишина на взбудораженный зал наплыла волнами. Стихли смешки и досужие разговоры. Подсудимые, освещенные вспышками фотокамер, больше похожие на мегазвёзд на премьере блокбастера, тоже притихли при упоминании божественных сущностей. — Я слыхал, что шаманы могут с ними говорить, — опасливо прошептал Серожа. Маститый судья Рогач Мохнатович солидно покивал, соглашаясь и молвил веско: — Более того, поступили сведения, что за пятым перевалом — а это всего час лёту — открылось особое поле. И все, что на нем растет, подлежит поеданию. Вами, вашим подотрядом, — он многозначительно посмотрел на слоников. Минька с Серожей переглянулись, испуганно покосились на Двувасяток, раздувшихся от гордости за своих непутёвых папаш. — Задарма? Чота стрёмно. Судья, презрев процедуры с совещаниями и положив пять жвал и ганглий на присяжных заседателей, принял молниеносное решение. Удар молота о стол прозвучал, как поступь пресловутого кузнечика. — Подсудимые долгоносики, далее называемые слониками, объявляются виновными в причинении материального ущерба на сумму…., впрочем, мелочи письмом. И приговариваются к принудительному поеданию элитного корма. Заседание окончено. — Ничо не понял. Мы все умрем? — взвыл Минька. — Если только от обжорства, — вздохнул Серожа. — Кто, я? Да ни в жись. Эй, судья, а родню позвать можно? Подсказку зала? Помощь друга? — Слушайте, да выведите уже этих слонов отсюда! — заорал судья, — и грузите их на стрекозу, и всю их родню, весь клан, да летите уже. Он рассерженно протопал к боковому выходу, где его ждал скрюченный жучок неопределенной наружности. — Ну что, купились? — прошелестел малыш. — Шаман, а шаман, ты точно понял правильно? Нет, этих слоников развелось немерено, жрут они как не в себя, но было бы жалко все равно. А люди, кто их разберёт! — Определенно. Ох и ветер подняли! Мимо на бреющем прогудела грузовая стрекоза. Донеслись воинственные вопли. — Тоже мне, всадники апокалипсиса, — проворчал Рогач, — так что там за надпись? Фото я видел, огромная арка, буквицы непонятные… — Расшифровали. Истолковать сложнее. Там, понимаешь такие дебри… если по Ауруму, то это вечные пять хлебов для всех, а если по Транквилусу, то получается, что все подохнут… — Ой, только не надо в теологию погружаться, — замахал лапками судья, — конкретно, что написано? — Нехай подавится, проклятый долгоносик! — торжественно произнес шаман.