Счастливые семьи

      Холод, казалось, забирался под самую кожу — осторожно вспарывал вены, лился вместе/вместо крови, заставляя сердце биться медленней.       Вездесущий холод. Когда даже фалангой мизинца пошевелить больно. Под толщей воды никакие звуки не слышны — даже собственный крик, застрявший в горле. По артериям не кровь течет, а сжиженный страх. Сердце перекачивает не кровь, а перманентную чистейшую панику.       Саше хочется кричать, звать на помощь, но от судорожных вздохов ледяная вода обжигает трахею, морозом выжигает изнутри лёгкие. Перед глазами то мутнело, то прояснивалось — она оказалась в плену. В плену лазурно-белоснежном. Где нет ни одного звука. Где тонут (как неловко получилось) крики.       Страх, холод, вода… все сливалось в тошнотворно-синюю смазывающуюся картинку. Она пытается слабо стискивать кулаки и бить прочный слой льда, но только изящные детские ладони режет — разве может десятилетняя девчонка пробить такой слой?       Невский лёд стал ее могильной плитой.       Студеная вода — землёю, что сыплют в могилу.       «Ребята… прекратите! Это не смешно», — эхом собственный голос доносится из глубин подсознания. Нервными всполохами мерещатся ей злобные усмешки и подначивающие улюлюканья.       Две минуты назад она их слышала.       Еще минуту назад отчаянно звала на помощь, в панике пытаясь выбраться обратно — но лишь сильнее загоняя себя в смертельную ловушку, когда промокшие перчатки опасливо заскользили по ледяной глади, ребром вставшей.       Всё равно что саму себя закапывать в могилу. Собственными руками зачерпывать на себя земляные горсти.       Теперь неважно… ничего неважно…       Нева на дно тащит — в свои темные глубины. Обожжет легкие ледяной водой, болезненно украдет последние вздохи. Сопротивляться бесполезно — что может десятилетняя девочка против буйства стихии, в чьей власти оборвать любую жизнь? Жизнь таких вот неосторожных глупых школьниц, что в самоотверженном жесте сами пошли навстречу ей? Таких глупышек, которые в попытке кому-то что-то доказать готовы по острию ножа пройти?       Глупая Разумовская. Каким бы оксюмороном это ни звучало.       На грани сознания и бессознательного, где уже даже боли не существует практически — только сырость и мороз — мерещится ей силуэт. А у Саши даже нет сил и желания бороться, попытаться дать отпор неведомому существу.       И прежде чем навсегда закрыть глаза видит она безумный синеватый проблеск совсем-совсем близко — черная тень замерла в паре метров перед тонущей девочкой, будто бы… ухмыляясь? улыбаясь? а не примерещилось ли?       Силуэт, смутно напоминающий пушистую кошку — черную-черную, словно сотканную из мрака невских глубин. И переливающимся водным блеском сверкают сапфировые глаза с суженными зрачками.       Улыбается-ухмыляется маленькой напуганной девочке, чьи волосы в воде невесомо разметались — будто тускнеющий огонек, поглощенный беспощадной водной стихией. Пульсирующими осколками сознание бьется в агонии предсмертной.       И последнее, что Саша видит — как ловкая тень ласково лапу протягивает. Мягкую, без когтей, касается ею замерзшей и совершенно ничего не чувствующей щеки.       И последнее, что Саша слышит — совершенно чёткий голос в совершенно пустой от мыслей голове:       

«Слишком рано, котёнок»

      

* * *

      Истерика и паника повисают в воздухе также ощутимо, как октябрьский иней, выпавший в самом конце месяца. Одна случайная шутка — казалось бы, невинная, не имевшая изначально дурного контекста — может омрачить и без того пасмурный день. Омрачить черной копотью и удушающим запахом, который Олег слишком хорошо знал — он его сопровождал с детства, сопровождал всю жизнь, после всех горячих точек, в коих он побывал…       Этот запах ни с чем не спутаешь. Никогда.       И запах этот — прохладное дыхание самой смерти.       Ярость и страх схлестываются в опасный коктейль, когда промокшая до костей бессознательная Шура перед ним лежит — плевать, что сам промок до нитки, Волков даже не ощущал холода. Страх дрожью колотил нещадно, когда безвольной фарфоровой куклой перед ним лежала Саша. Когда-то нежно-розовые тонкие губы превратились в лилово-синие. Смертельно бледная… и холодная.       Как лёд.       Страх — за жизнь Шурки, не подающей признаков жизни — схлестывался с ослепляющим гневом на перепуганных дрожащих подростков позади Волкова.       «Мы не хотели…»       «Это была всего лишь шутка!»       «Мы не знали, что все так закончится»       Олег лишь сердито головой дергает, до чернеющих точек глаза с силой зажмуривая — молясь, чтобы кровавая пелена перед глазами схлынула, чтобы рука не метнулась к пистолету и не нажала на курок, паля по всему и всем, что рядом.       Олег лишь сердито и коротко рявкает, практически по армейской привычке:       — Вызывайте «скорую»! Сейчас же!       Что он Серому скажет… как в глаза посмотрит… хотя и у самого руки дрожат, пока он пытается расстегнуть промокшую легкую куртку Саши, пока пытается контролировать силу — чтобы сердце не затихло, но и чтобы ребра не сломать.       Она же такая хрупкая… совсем как Серый.       Прохладное дыхание смерти над самым его ухом — такое знакомое, такое болезненно-устрашающее — он не спутает ни с чем. И даже сейчас старуха костлявая пришла не за ним.       Снова.       Олег плохо помнил те минуты, вечностью показавшиеся, пока спасительный визг «скорой» не зазвучал совсем рядом — до той поры в отчаянно-безумной попытке отогреть Волков прижимал бессознательную Сашу к себе. Его колотила дрожь, но не от октябрьских заморозков — куда страшнее было ощущать могильный холод от хрупкого детского тела, не видеть за закрытыми веками знакомы живых глаз цвета летних васильков…       Олег плохо помнил, как провел те мучительно долгие мгновения, пока врачи что-то наперебой кричали друг другу и укладывали Сашу — живую-но-почти-мертвую — на каталку. Горло стискивали противные спазмы, словно его изнутри ножом полосовали, глаза жгли слезы, которые Волков спешно утер рукавом промокшей кожанки.       За свою жизнь он видел немало смертей. Многим людям он и сам приблизил миг встречи с ней. Но сейчас сознание наотрез отказывалось воспринимать тот факт, что Шура может умереть. До сих пор перед глазами вставали знакомые картины: ее радостная улыбка, точно такие же, как у Серого, синие-синие глаза… и всё это меркнет, стоит вспомнить, какой ее достал Олег из-подо льда.       Он не хотел, чтобы этот взгляд угас навсегда. Только не ее.       Дрожащими продрогшими от холода пальцами Волков с трудом нащупал гладкую грань телефона в кармане черной кожанки — к страху и гневу примешивались чувства стыда и вины. Если бы чуть раньше заметил знакомый силуэт над треснувшим льдом, если бы бежал чуть быстрее… главное, как сказать об этом Серому? Какие слова вообще возможности подобрать в ситуации, когда самый близкий человек на грани смерти — и шансы против нее, к сожалению, не равны?       И все же Олег набрал знакомый номер — хоть с каждым гудком сердце предательски замирало. Раньше он с трепетным ожиданием желал услышать знакомый чуть высоковатый голос друга по ту сторону, но сейчас… сейчас ему страшно хотелось, чтобы Серый не взял трубку. Не хотелось слышать его голоса, не хотелось с ним говорить — да и слова сами собой растерялись, когда глотку предательски сдавил очередной спазм, а глаза обжигали то и дело подступающие слезы.       Не думать. Гнать мысли прочь.       Но всё равно бессознательное и изломанное тело Александры — Шуры — вставало перед глазами. С лилово-синими губами и мертвенно-бледной кожей, от которой веяло замогильным холодом.       — Да? Что ты хотел, Олег? — практически не церемонясь в своей манере начал Разумовский, из-за чего Волкову показалось, будто он снова оказался в ледяной невской воде. Судя по тону, Сережа был недоволен и раздражен из-за того, что его так не вовремя отвлекли телефонным звонком.       …как ему сказать?       — Ну? Чего молчишь? Зачем звонил? — теряя терпение, фыркнул Сергей и собирался уже отключить звонок, как хриплый голос Олега прозвучал громом среди ясного неба — октябрьского пасмурного неба над холодной гладью Невы.       — Шура провалилась под лёд, — неожиданно для себя самого выпалил Волков — сорвавшиеся против воли неосторожные слова заставили самого поежиться от осознания их кошмарности. Он практически осязаемо ощутил через расстояние, как вздрогнул Разумовский — почти видел, как он замер посреди комнаты, ошарашенный такой новостью. — Ее только что увезли на «скорой» и…       Глухой стук по ту сторону — и ни слова больше. Волков прикрыл глаза, до побеления сжав губы, пытаясь не плакать, пытаясь не поддаваться панике и держать чувства под контролем. Он же гребанный наемник и спецназовец, вид смерти для него стал так же привычен, как воздух, но…       Но почему так хочется крушить все вокруг и волком выть, простите за иронию?..       И за закрытыми веками он практически четко видел, как изящный смартфон Серого падает на пол — пока сам Разумовский, побелевший как полотно, безучастным взглядом перед собой смотрит. Дрожит мелко поначалу — потом его начинает трясти сильнее, когда с каждым мгновением беспощадное осознание накрывает с головой.       До тех пор пока он не оседает на пол, в подсознательно-защитном жесте в комок сжимаясь и еле-еле слышно воя. До крови кусая тонкие бледные губы, чтобы хотя бы как-то перебороть душевную боль физической.       Не помогает.       От такого уже ничего не поможет.       И лишь Птица укрывает черным крылом, прижимая морально разбитого Сергея к себе без лишних слов — хотя у самого в янтарных глазах растерянность вперемешку с бесконечной болью и скорбью.       Какие вообще можно слова подобрать, чтобы сообщить любящему отцу о том, что его дочь почти что мертва?..       Ответа на этот вопрос нет ни у кого из них.