И Дьявол пустится в пляс

…а где все демоны, что орут в тебе вразнобой? Сколько надо драться, чтобы увидеть, что ты дерёшься с самим собой? Возвращайся домой и иди по прямой до страха и через него насквозь, и тогда ты узнаешь, как что-то тебе далось.

Выбеленные волосы ласкает тихая волна ветра с равнинной реки, плотно обволакивает каждый сантиметр кожи, под тонкой тканью длинной ситцевой рубахи хозяйничая, меж посиневших губ просачиваясь. Колыбелью разбивающихся о камни вод река будто убаюкивала близлежащую местность, зеркалом отражая сизое небо, чаруя, зазывая в эту гладь с головой окунуться. Невероятно. От чего же тогда ребятне наказывают не приближаться к этим красотам? Не вздумать нырять, а как измучает жажда, так бегом домой или к колодцу у старого сарая — испить воду из реки сравнимо с грехом, никто и не осмеливается. Даже повидавшие жизнь мужики отзываются в ее сторону вязким плевком, а от вопросов рукой отмахиваются, про дьявольские проделки под нос бубня. От чего же? Под грубый известняковый отрог безжизненное тело прибило речным потоком примерно к полудню, когда подвыпившая шайка охотников совершала очередной обход, крепко сдерживая за ошейники громко лающих на обнаруженного собак. Подступающая тошнота горьким комом давила на глотку, а во рту скапливалась слюна со вкусом недавно выпитой браги, картина перед глазами скручивала спазмами желудок, а дань почившему не позволяла зубы разжать да позволить себе землю скудным завтраком оросить. Так и простояли, каждый в своих мыслях, но все понимали − к такому привыкнуть невозможно, ведь в четвертый раз им выпала «удача» лицезреть, как потоки, словно малое дитя, из стороны в сторону покачивают умерщвленного. Лишь один чертыхнулся, в себя пришел, да поближе, на этот же выступ шагнул. Блуждая взглядом по разбухшему лицу утопленника, узнал сына своего хорошего приятеля в этих когда-то приятных чертах. Раненным зверем взвыл. Нет, не от горя или скорби, скорее от ситуации, в которой оказалась вся их община, что каждый год дрожащими руками из ледяных оков воды мальчишек вытягивает. Да и говор по коммуне ходит, мол, сам нечестивый на их земли ступил, годовые ресурсы уничтожает, искушает юные умы, топит их в самые темные ночи, когда даже луна свой лик показать не осмеливается, за густыми тучами прячется. А после стольких загадочных случаев в самого Дьявола верить начнешь, иное на ум и не приходит. Живешь себе, обычный работяга, ничего страшнее погибшего скота и не видал, а тут все сразу, будто водой проклятой окатили, в мерзкую реальность носом тычут, вынуждая очи к небу поднимать, да с сухих губ молитвы о благополучии выплевывать. С недавних пор в руках чаще бывает черенок лопаты, а не кружка с пойлом, а в огороженном поле уже как два дня свежевырытая яма. Предчувствовали ли жители новую смерть, стала ли она неожиданной? Нет, они о ней знали, только в слух не произносили, оплакивая давно пропавшего своим молчанием. Не надеялись, не ждали.

***

Июль. Экватор года выдался жарким, знойным, благодатно бывает только по вечерам, когда солнце, наконец, заходит за горизонт и уступает приятной вечерней прохладе. А сейчас температура зашкаливала, воздух плавился от зноя, обжигая легкие после каждого глубокого вдоха. Стремление людей покинуть душный город дошло до апогея, путевки скупались как дешевые сигареты в ларьке у бензоколонки. Именно этот месяц был переломным для Юнги, как в неделе среда, золотая середина меж рутиной и долгожданным отдыхом. Вот сидишь весь с головой в работе, а где-то на задворках сознания теплится мысль о предстоящих выходных, и уже не так пресно, муторно и тоскливо. Тяжело совмещать учебу и должность помощника в пекарне, особенно в такое невыносимое пекло, когда даже тень не спасала. Работать в летний сезон пришлось на улице, привлекая и зазывая покупателей потратиться на свежую выпечку. И это, можно сказать, единственное, чем он прожигал свою молодость, не считая ночные вылазки со знакомыми в сомнительные бары, да и то за компанию. Старенькая «Ланчия» издала протяжный рев, напоминая о прогоревшем глушителе, от чего мужчина с уже поседевшими волосами на висках лишь крепче сжал руль, не отрывая хмурый взгляд от дороги, и сетовал на машину, словно та — источник всех навалившихся проблем. Отец никогда не был сдержан, импульсивность свою демонстрировал открыто и часто, что совсем не вязалось с его статным внешним видом. А рядом на пассажирском сиденье с термосом с холодным, спасительным чаем в руках восседал папа, что одним коротким, в своей непринужденной манере, «прекрати», прервал поток брани, погружая салон в тишину. Если верить навигатору, то придется миновать еще пару десятков километров, съезд с шоссе, а после − на юг, недолго осталось колесить. Юнги высунул голову из открытого окна, позволяя резким порывам ветра обдуть вспотевшее лицо и шею. Родители не обращали на него никакого внимания, вдоволь наслушавшись нытья еще до выезда из города. Разжигать очередную ссору это последнее, чем он хочет занять себя, и так на все свои недовольства получал уставший, тяжелый взгляд, а на месте-то не усидишь. Разлука на определенное время приглушала попытки открыть рот и высказать вслух, как же тошно от происходящего. К этому времени прямая трасса резко оборвалась; обычно гравийные дороги строят к совсем отшибленным, небольшим сёлам и деревням, где не укладывались дорожные плиты, превращая поездку в тряску. А на очередной круговой развязке появились зубчатые вершины и заросшие лесом холмы, совсем отделяя от привычных рекламных щитов и хоть какой-то цивилизации. Пришлось закрыть окно − глотать пыль и портить обивку в планы не входило. Однако открывшийся непривычный вид вызывал противоречивые чувства: восхищение — потому что ничего, кроме городских высоток, приевшихся туристических гор, он не видел, и страх неизвестности — потому что все неясное отталкивало, не позволяло прощупать почву, сразу являя свое безобразие во всех красках. Но это не отнимало врожденного любопытства, лучше уж сам проверит, посмотрит, и только потом пожалеет и ужаснется. У Юнги было все, но в то же время ничего. Семья, пусть её и не назвать самой образцовой, а родителей бесконечно любящими свое чадо, но поддержкой и исполнением каких-то простеньких прихотей его не обделила. Парень проводил время с отцом в горах, покоряя небольшие сопки и радуясь этому так, словно и Эверест по плечу. С папой либо в парк, либо совместное приготовление ужина, где каждая оплошность сопровождалась неодобрительными покачиваниями головой, мол, омега растёт, а такой неуклюжий на кухне. Совместные посиделки по пальцам пересчитать, загруженность родителей на работе не позволяла отводить время даже на семью. Несмотря на это, Юнги по своему был счастлив, довольствовался малым, а другого и не нужно. Но с недавних пор казалось, что родители непреднамеренно отстранились, погрязли где-то в рое своих проблем, мыслей. А если вернуться домой в непривычный, более ранний час, то все разговоры сходят на нет, будто это не они секунду назад обсуждали меж собой что-то важное, скрытое от любопытного сына, вынуждая теряться в догадках. И уж лучше бы он жил в неведении, чем был огорошен внезапной новостью о своем переезде из родного дома за сотню километров в какую-то глушь. Даже иллюзию выбора не предоставили, а поставили перед фактом, как бы невзначай оставляя на видном месте документы из колледжа где он учился, открыто заявляя что выхода нет, за него все решили. Когда-то казавшаяся ровной земля, на которой он мог твердо стоять, стала шаткой, изрытой чужими убеждениями и взглядами. Уцепиться и удержать равновесие возможности нет, либо учишься справляться с ухабистостью, либо камнем вниз, лицом в грязь. Юнги падать боится. Чем ближе машина подъезжала к затертому указателю, на котором и слова не разберешь, тем сильнее ощущалось напряжение. Отец насупился, указательным пальцем по рулю отбивал нагнетающий ритм, в то время как папа и вовсе весь сжался, волком глядел из-под спадающей челки на открывшийся взору въезд. Стоит ли начать волноваться? Только Юнги осторожно наклонился вперед, дабы получше рассмотреть, что они там такое увидали, как из-за проплешин леса показались саманные дома с замшелыми крышами: то ли гумна, то ли хозяйственные постройки. Конечно, он предполагал, что современных новшеств тут не сыскать, цивилизация где-то за сотню километров, но что предстоит оказаться в богом забытом селе и мысли не допускал. Проехав угодья и нечто, напоминающее заброшенную лесопилку, отец вырулил к узким улицам, где огороженные шатким забором участки стояли впритык друг к другу, позволяя соседям рассмотреть всё через прорези ограды. Не шибко привлекательное проживание у всех на виду, не говоря уже о личном пространстве. Для омеги весь сложившийся после увиденного образ выглядел дико. Хотя первое впечатление всегда обманчиво, этим пришлось успокаивать себя, ибо грудь сдавило неоправданными ожиданиями и разочарованием. Юнги не умел по-другому, он каждое событие через себя пропускал, больно эмоционально относясь ко всему, пусть даже его оно никоим образом не затронуло. И вот снова, по пути местные жители с нескрываемым осуждением в их сторону таращатся, а он уже готов в себя уйти, а не поддерживать здравый рассудок надеждами, что всё наладится. Отодвинувшись от окна, старался не обращать внимания на такой теплый прием, благо пальцами не тычут, хотя было бы неудивительно. С громким протяжным рыком, будоража относительно тихое место, «Ланчия» остановилась напротив небольшого дома, что располагался на отшибе улицы. Родители без каких либо сомнений покинули салон, в отличие от парня, которому потребовалась пара минут, чтоб пересилить себя и сойти на проросшую чуть ли не до колен траву. Не успев привыкнуть к яркому солнечному свету, он не заметил как массивные, расписанные незамысловатыми узорами ворота отворились, являя хозяина двора. Его темные очи блуждали незаинтересованным взглядом по прибывшим, круглое лицо, укрытое морщинами, не выражало ровным счетом ничего. Первая встреча со своим дедом представлялась немного иначе. − Здравствуй, − сдержанная улыбка и приподнятые плечи с потрохами выдают волнение папы. Насколько было известно, те не виделись около 19 лет, изредка поддерживая связь, да и то в случае чего-то важного. Вместо теплых объятий меж ними хлад зимний, от такого только ёжиться, Юнги его на расстоянии чувствует. — Смотрю тут ничего и не изменилось после моего…отъезда. − Дохён, помнится мне, ты клялся, что никогда не ступишь на порог этого дома, − меж бровей залегла глубокая складка, придав старику еще более суровый вид. А в голосе проскальзывали нотки давно терзающей обиды. Не покидало ощущение, что эта встреча не должна была состояться. − Я вам в письме все предельно ясно объяснил, − отец, не церемонясь, грубо влез в чужую беседу, передал Юнги его сумку с самыми необходимыми вещами и сел обратно на водительское сидение, больше не оборачиваясь в сторону сына. Какое-то слишком сухое и молчаливое прощание, если можно таковым назвать произошедшее. Досадно и не было, сейчас было вообще никак. Оставалось продолжать стоять на одном месте потерянным щенком, изредка позволяя себе разглядывать палисадник у двора, ждать, пока эти семейные страсти потеряют запал. А через мгновенье, уже обнимая папу, в голове набатом будет бить чужое «всего пару месяцев, ты справишься», в глазах непрошенные слёзы начнут скапливаться, но Юнги не позволит себе разреветься перед предстоящей разлукой. Не тут, не при всех, потом, когда останется с собой один на один. Оторвать от родного, к чему приспособился, по-своему притерся, видать, самая искусная пытка для таких как он, тех, кто перемены заклятым врагом считают, а кровное на алтарь самого необходимого воздвигают. Уже понимает, что не справится.

***

Лежа на кованой скрипучей кровати, Юнги старался дышать медленнее, глубоко втягивая носом запах чужого жилища. Свыкнуться с таким количеством разнообразных ароматов в первые часы невозможно, но омега уверял себя в правильности своих действий, потом станет легче. Изредка отвлекала от незамысловатого занятия какофония звуков из приоткрытой створки: то стрекот, то завывания собак, одному богу известно как он еще не поднялся на ноги и не захлопнул ставень. Видать настало время гордиться своим терпением. В такой обстановке и при таких обстоятельствах есть возможность открыть в себе ранее не изведанное, в этом сомневаться не приходится. Он вернется в город совершенно другим человеком. А пока Юнги попробует совладать с тоскующим сердцем, не будет строить грандиозные планы, позволит новому месту нести его по течению, ведь пребывание здесь кратковременное, убеждает он себя. Ну а если посмотреть со стороны, все не так уж и плохо, не в таких мрачных оттенках, какими привык через всё глядеть. После того как с прощаниями было покончено, а омега перестал смотреть вслед уезжающей машине, старик одним кивком указал идти следом. Двор выглядел ухоженным, от ворот по всей территории вились выложенные из щебня тропинки. Вели они к клумбам, пристройкам, самодельным качелям и уходили дальше за дом, а куда именно — не ясно, разом ничего не разглядишь. Всё по-сельски простенько, только неаккуратно вырезанные на двери непонятные знаки не внушали доверия, пришлось спихнуть это на возраст и заскоки хозяев. А в остальном ничего сверхъестественного: изношенные временем убранства, небольшие комнатушки, в которых по-своему уютно благодаря ярким безделушкам, картины, узорчатые шторы и на каждом углу глиняные горшки. Нового для себя не открыл, что на обложке, то и в содержании. Также и с дедом, кровное родство никак не сможет повлиять на их отношения, тем более, это первая встреча, о душевных разговорах и речи нет. Юнги понимал и не рассчитывал на благосклонность к своей персоне. То, что ему позволено прожить тут какой-то срок, уже говорит о великодушии родни, жаловаться он не собирается. Местом, куда его молча вели, была спальня на втором этаже, к гадалке не ходи. Было понятно, что раньше в этой комнате жил папа. Хоть помещение и не выдавало в себе отпечатки прошлого хозяина в виде фотографий или вещей, но нетронутые стопки идеально сложенных книг говорили сами за себя. Старик ушел, так и не проронив и слова, оставляя парня разбираться со своими тараканами. Но Юнги, не имея более желания заниматься самоанализом, так и лежал, устремив взгляд в выбеленный потолок, абстрагируясь от всего насущного, пока сон не одержал победу над измученным переживаниями омегой. А чужой наказ спуститься и поужинать, так и останется не услышанным.

***

Искры от костра разлетались и освещали небольшую территорию у мыса реки, с каждой подкинутой сухой веткой распалялись все сильнее, своим светом привлекая внимание неспящих жителей общины. − В курсе, что у семейства Мин гости? − оторвав себя от созерцания возвышающихся языков пламени, в ответ говорящий получил лишь сдержанное «да», отчего губы растянулись в кривую ухмылку, а в глазах искреннее веселье зарождалось. − И я не про наших беглецов… − Отпрыск Минджэ и Дохёна, − не заострив внимание на чужом восторге, решил на этот раз остаться безучастным к неравнодушному ко всему новому Хосоку. − Этим ты меня удивить собрался? − Местным осведомителем являюсь я, а ты, каким-то чудом, всё узнаешь быстрее, − удрученно вздохнув, отсалютовал собеседнику Хосок, собираясь вернуться к своему ежедневному обходу, да только язык за зубами не держится. − Небось лично на фермерских угодьях потомство пересчитываешь. И тут же удалился, не имея желания поймать на себе предупреждающий взгляд. Даже не сомневался, что в спину смотрели именно так.