И Дьявол пустится в пляс

Блажен, кто мнил, что он пророк, И не был куплен супостатом. Любостяжания пирог Не разделял с продажным стадом.

Говорят, наивысшей целью человека должно быть стремление к единению с Богом. Очищение, освящение, обожение* себя и ближнего обещает даровать вечную жизнь в будущем веке. Но есть ли смысл из кожи лезть ради того, в чем не уверен? Когда твое существование словно грязь на подошве дорогого, лакированного ботинка, не вызывает своим видом никакого эстетического удовольствия, от неё стараются избавиться, пока на глаза другим не попала, опозорив владельца. И, исходя из этого, остается вопрос — где гарантия, что в следующее перерождение ты обретешь что-то большее, чем никчемность и загоришься желанием бессрочно волочить себя? Всё просто — гарантии нет. Нужно жить с Господом, но, чтобы жить с Ним, нужно оставить грех, потому что грех есть самое ужасное зло в мире. От него всякий человек терпит бедствия здесь на земле, через него он лишается вечного блаженства. А Чимин устал подсчитывать свои грехопадения, скоро через рот черной жижей прольются, просачиваясь в ноздри запахом гнили. В нём этого неповиновения на всю общину хватит. Да только он всё еще ждет, когда ему за жертвенность воздастся, а единение, о котором так страстно проповедуют, — наступит. Ко всему, тяготит отчаяние и потеря былых интересов, но Чимин сам виноват, ведь это — следствие низких, примитивных жизненных целей. Он видит их мимолетность и неустойчивость, испытывает глубокое огорчение, чувствуя, что они не привнесли в его жизнь истинное благоденствие. Это момент, когда ему необходимо разочароваться в том, за что он держался раньше, и начать искать новые точки опоры в жизни. Но чтоб метаться от одного к другому, нужно найти в себе силы, коих на данный момент попросту нет. Единственное спасение — вера. Пока не понятно какая, доверительная или преданная, она там, где-то в груди клокочет, призывает на безумные поступки, а Чимин и не против, всего себя без остатка отдает и надеется, что не зря. Светает. Теперь Пак может отчетливее рассмотреть фасад чужого дома, который разнился от остальных только резьбой и выкрашенными в белый ставнями. Близко к окружающему территорию забору не подходил, держался на расстоянии, посреди пыльной дороги, напротив жилища. Сам не знает, что или кого ожидает, просто наблюдает, просто осведомлен о приезде чужака, как и все местные жители. Да что там, он первый свидетель проезжающей вдоль пастбища машины. Изначально подумал, что патрульный с города решил навестить, а нет, объявился самый настоящий клад для злых языков. Никто не откажется посплетничать да слух пустить, долго будут косточки перемывать, пока внимание на что-то более любопытное не переключат. Чимин от них не отличался. Его нездоровый интерес обуславливался заточением. Именно так он думает о своей родной коммуне. Это место — каталажка, а он в ней заключенный. Легкую шторку резко отодвинули, а Пак и не шелохнулся, стоит, в упор смотрит, в руке до боли сжимает очерненное временем распятие. Ему не страшно оказаться замеченным, он же ничего и не делает, пока. А там, за окном, раздражение вкупе с презрением бурей в чужих глазах разрастается. Чимину не рады, и это не новость для парня. Однако играть в гляделки со старшим из Минов не самая лучшая идея, она сулит неблагоприятные для Пака последствия. Придется отступить. Благо вечно охранять своего внука старики не смогут, от народа не спрячут. Чимин подождет, он умеет. Пальцы разжались, на середину дороги с глухим звуком падает подвеска с крестиком, придавленная в землю ногой уходящего в сторону хвойного леса парня. А рассвет провожает его, ведь вся нечисть должна исчезнуть под утро. — Кто пожаловал? — получше кутаясь в стёганку, пожилой омега качнулся в сторону, пытаясь заглянуть за плечо своего супруга. — Младший Пак, — поспешно задернув шторку, мужчина беспокойно продолжил, — Я знал, что все начнут свой нос совать в наши дела, но об этом ненормальном не подумал, — говорит он и к выходу направляется, собираясь пропасть на несколько часов за работой в угодьях. — Это была плохая идея, особенно в такое время. — Даже после нашего письма о положение в общине, Дохён умолял нас помочь им, — каждый в этой комнате понимал, что такой сложный человек, как их единственный сын, никогда не обратился бы за помощью, особенно к своим родителям. — Значит ситуация критическая. Альфа ничего не ответил, обулся, накинул фуфайку и вышел поспешно из дома, небрежно прикрыв за собой дверь. Понять его чувства можно. После разлуки в 19 лет встретиться со своим ребенком, но не пересилив свою обиду, чтоб хотя бы обнять его — тяжело. Он много думал о приезде сына, мысленно составлял диалог, был уверен, что простит, как только в лицо родное взглянет. Да не смог. В довесок — проживание и знакомство с внуком, которого видел только на отправленной когда-то давно фотографии, совсем маленького, но так сильно похожего на Дохёна в детстве. Второй раз за прожитую жизнь Мин Дживан находится в таком положении, когда не знает, что делать и как вести себя дальше. Проводив мужа взглядом, омега пробыл ещё какое-то время в прострации, размышляя, взвешивая все «за» и «против» их выбора, пока не услышал скрип ветхих половиц у себя за спиной. В проёме кухоньки стоял взмыленный долгим сном Юнги, то приоткроет рот, то снова губы в полоску сомкнет, словно хотел что-то спросить, а не решался. — Здравствуй, дорогой, — руки дедушки потянулись к ладоням внука, бережно охватывая их в теплое кольцо, словно тот знакомится вот так, через прикосновения. — Вчера я не смог лично поприветствовать тебя, а как вернулся, ты был утомлен долгой дорогой, тревожить не стал. Юнги опешил. Он был готов, в принципе, ко всему, но не к добродушной улыбке вкупе с касаниями, дарящими тепло. Разница между стариком Дживаном и дедушкой Юнхо колоссальна. Парень рассматривал своего родственника как баран новые ворота. Удивительно. Казалось, где-то на уголках старческих тонких губ спрятались частички солнца. Иначе неясно, отчего на душе становилось так тепло. — Ничего страшного, я понимаю, — юноша невольно втянул носом аромат весенних первоцветов. Естественный запах идеально подходил пожилому омеге, легкий, ненавязчивый, но всё же запоминающийся, как первоапрельское утро, — путь сюда меня немного измотал, - вздыхает, косясь в сторону коридора. — Извините, а где тут… — Ох, чего ж это я, — перебив Юнги, дедушка будто опомнился и начал суетиться, по кухне от шкафчиков к столу носиться, выуживая посуду и столовые приборы. — Ты, небось, голоден, с вечера во рту ни маковой росинки не было. — Нет-нет, я хотел узнать, где можно умыться, — парень чувствовал себя неловко. То ли по приезду его не просветили, то ли он запамятовал и выбросил из головы расположение ванной комнаты. — Так во дворе стоит умывальник и корыто, тебе дед разве не показал? — Юнхо обернулся, вопросительно смотря на внука, — в летний сезон умываемся там и три раза в неделю посещаем мыльню, — заметив ничем не прикрытое удивление на чужом лице, снисходительно улыбнулся. — Может, тебе воду нагреть? — А…нет, не стоит, спасибо, — приехали. Ну а с другой стороны, на что он рассчитывал в селе у чёрта на куличиках? Юнги провел всю свою сознательную жизнь в городе, где сейчас казалось и небо голубее, и трава зеленее, он не привык, да и сомневается что сможет. Сполоснув лицо и шею прохладной водой, Юнги поднял глаза на свое размытое отражение. Повешенное над медным тазиком зеркало покрыто разводами, не позволяет рассмотреть самого себя, но он уверен, что выглядит погано. Ночь выдалась беспокойной. Не вспомнит, сколько именно раз ему пришлось подрываться из-за стрекота саранчи, что даже после захода солнца не умолкает, а словно сидит под окном и ждет, когда омега начнет дремать. А как завопили петухи, юноша окончательно проснулся. В комнате было душно, единственное чего он хотел, так это поскорее освежиться. Уже спускаясь по ступенькам лестницы, невольно подслушал разговор стариков, что вполголоса обсуждали письмо от папы. Он знал, что отношения у них напряженные, а правильнее сказать — никакие, но не имел представления, отчего меж ними такая пропасть образовалась. Ведь ранее папа рассказывал, что его детство было беззаботным и полным любви, а про юношество тактично умалчивал, переводя тему на более насущное. Омега и не спрашивал, не интересовался семейными драмами, ибо к чему они ему? Однако сейчас любопытство на подкорке мозга когтями скребётся, но, понимая, что это не его дело, постарается не лезть. Вернувшись обратно в дом, он застал всё еще хлопочущего на кухне дедушку. На фоне вместо привычного телевизора играет старенькое радио, запах свежего молока забивает ноздри, а на тарелках аппетитная яичница, от её вида во рту слюна скапливалась. Благо долго страдать урчащему желудку не пришлось, Юнхо живенько усадил юношу за стол, наказывая плотно покушать. Так и сидели они вдвоём. Дедушка задавал множество вопросов о жизни в городе, учёбе, а на каждый ответ утвердительно головой качал и широко улыбался. Юнги тоже пытался поддержать беседу, спрашивал по большей части об общине, как всё устроено и что тут имеется кроме ферм. Он был полон энтузиазма узнать о месте, где проведет пару месяцев, может, ему и не придется сидеть за дощатым забором и помирать со скуки. — Послушай, — осторожно начал Юнхо, отодвигая от себя кружку с душистым чаем, — на данный момент наша коммуна переживает не самые лучшие времена. Бездумно слоняться по лесу и угодьям в некоторой степени… — задумался, пытаясь правильно подобрать слова, — …опасно. Ко всему, люд тут приземленный, на что-то новое реагирует остро и не всегда преследует благие намерения. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я? Юнги не понимал. Откинулся на спинку стула и задумчиво брови свёл, анализируя сказанное. Если с местными жителями почти всё предельно ясно, то чего опасаться в лесах? Днем дикие животные вряд ли забредут на территорию общины, а сам он уходить далеко не собирался. Возможно, дедушка имел в виду нечто иное? Всё же Юнги здесь впервые, о многом не осведомлен, поэтому боязно и некомфортно. Былой запал после настораживающего наставления тотчас погас, не успев толком разгореться и облегчить ношу тоскующего сердца. Но надеяться на благосклонность к своей персоне никто не запрещал, ведь так? — А если я не буду покидать пределы общины и пройдусь по жилым улицам? — Юнги неуверенно глянул на дедушку, прикусив щеку изнутри. — Извините, если я напираю, знаю, что вы не из плохих побуждений меня предостерегаете, и не хочу доставлять вам или кому-либо ещё проблемы. Юнхо долго молчал, опустив взгляд, нервно перебирал пальцами рукав хлопковой рубахи. В то время как Юнги уже тысячу раз проклял себя за то, что вообще рот открыл. Однако, встав со своего места и собирая посуду, дедушка коротко кивнул омеге, а позже сменил тему, вовлекая в незатейливую беседу. Радость от такой вроде бы мелочи быстро вернула былой настрой, отчего и солнце ему светило ярче и щебет птиц за окном не так уж и раздражал. А ближе к полудню вернулся Дживан, уставший и потный после тяжелой работы в поле. Хоть во время совместного обеда он не проявлял интереса к Юнги и не горел желанием начинать диалог, позже он отвёл его к тем самым качелям во дворе. Проверил верёвки на прочность и посоветовал сильно не раскачиваться, во избежание падения прямиком на кладку щебня. В общем, старики делали всё возможное, чтоб омега не скучал, а такая забота очень приятна. День пролетел незаметно — за чтением дедушкиных романов и поеданием малины прям с кустов, Юнги ни разу не вспомнил о городе, не позволял себе изнывать по привычной жизни. Уж лучше проведет это время безмятежно, чем отдастся в лапы тоске и бессмысленных переживаний. Такую установку он себе дал. А как небо окрасилось в багровые цвета вечерней зари, старики покинули дом, сказав, что отправятся на какое-то собрание по поводу хозяйства в пашне. Выходить самому строго настрого запретили и закрыли входную дверь, пообещав, что скоро вернутся. Юнги не удивился, ему пора начать привыкать ко всем этим сельским обычаям, поэтому, не имея желания пока ложиться спать, уделил всё внимание увлекательному чтиву, но уже не во дворе, а в своей комнатушке.

***

В старинном храме стоял полумрак, едва развеянный зажженными свечами в пыльных лампадках, воздух наполнен прелой соломой и смесью жидких парафинов. Вдоль стен расположены низкие скамейки, двумя рядами ведущие до самого освещенного места в помещении — алтаря. А через разбитые, когда-то выложенные витражной мозаикой окна видно, как на улице сгущаются сумерки. Большая часть жителей общины уже позанимала свободные места, а остальные столпились в кучки, тихо переговариваясь меж собой. Звук закрывающихся массивных дверей притвора означал, что собрание началось, отчего говор сошел на нет, и все обратили взор в сторону жертвенника. — Над нашими головами черные тучи, а души тлеют под натиском невиданного ранее зверства, — пылко молвит грузный на вид мужчина, голос его от стен эхом отскакивает, вызывая табун мурашек по спине. — Мне не хватит слов описать, как я соболезную общей утрате. Это тяжелая ноша, и мы пронесем её на своих плечах до гробовой доски, — казалось, на мгновение свечи ярче вспыхнули, озаряя тяжелый, полный горечи взгляд говорящего. — Сейчас мы должны объединить наши усилия во избежание очередной трагедии. Я прошу вас набраться терпения и поведать о позиции каждого. — Как… - подал голос старший альфа семьи Вон. —…Как Хёнсо вообще оказался около той злосчастной реки?! — все присутствующие понимали, чем вызван гнев. Погибший был избранным его сына, два рода давно заключили сделку сродниться, да только обстоятельства подкосили масштабные планы меркантильной семейки. — Разве не было велено держать омег после заката взаперти?! А ты, — обратился к отцу погибшего мальчика, — почему ты не уследил за ним, чертов ты Сухо?! — Прекрати, — человек, стоящий рядом с испускающим чистую ярость альфой, дернул того за плечо, разворачивая к себе. — Мы здесь не ради конфликтов собрались, Канхо. Своим криком ты явно не почтишь усопшего. Мужчина же в ответ лишь плечом дернул, скидывая с себя чужую руку. Слова постороннего так и остались висеть в воздухе, так как у Вона не нашлось, что ему ответить. — Я разделяю вашу боль, но попрошу, впредь, не повышать голос в этих стенах, — глава вновь обратил на себя внимание, — Канхо в чем-то прав. Скажи нам пожалуйста, Сухо, будь добр, ты в курсе, как твой сын смог покинуть владения без твоего ведома? Упомянутый лишь отрицательно качнул головой, смаргивая подступившие слёзы и выдавливая из себя тихое «нет». — Разве в эту ночь не было планового обхода? Как ему удалось проскочить мимо патрулирующих и остаться незамеченным? — вносит свою лепту местный пахарь. — А может кто-то пренебрег своими обязанностями и в разгар пьянки пропустил сбежавшего мальчишку? — Канхо выплюнул последние слова, снова разжигая волну негодования. — Смотрю, ты на любого готов своим ядом брызнуть, а сам-то рассказать не хочешь, почему Хёнсо на утро после ночи с твоим отпрыском был весь искалечен? — обвинительно бросил глава семейства Ким. Их семья отвечает за охотничье дело и патрулирование близлежащего леса в темное время суток. — Возможно, он и вовсе сам в речку сиганул из-за твоего эгоистичного сынка. Со всех сторон начался гомон, сопровождаемый угрозами, бранью, охами и ахами. Всех возмутили выявленные на свет факты из жизни почившего, от этого каждый пытался перекричать друг друга и вставить свои пять копеек. Кроме Юнхо и Дживана, они стояли поодаль от остальных, не имея желания вмешиваться в эту суматоху. Однако чужие подозрения не прошли мимо них, в самый неподходящий момент, цепляя и провоцируя. — А вы чего молчите, Мины? — один из альф повернулся в их сторону, испытывая взглядом. — Небось, и сказать ничего не решаетесь, надеетесь, что внучок ваш мимо этого собрания пройдет? Юнхо боязливо вздрогнул, прячась куда-то за спину супруга. Им явно не хотелось обсуждать Юнги в такой накаленной обстановке, когда любое слово могло быть использовано против тебя. — Закрой свою гнилую пасть в сторону моей семьи и моего внука, — Дживан громко рявкнул на альфу и сделал шаг впёред, переводя серьёзный и уверенный взор на Главу, — Юнги не имеет никакого отношения к общине, он родился в городе, туда и вернется. Просвещать в дела и устои его никто не собирается, считайте, что он тут проездом. Но, — мужчина прищурился, — в нём течет наша кровь, а значит, правило неприкосновенности распространяется и на него. — Правда? А если он нос свой совать будет не туда, куда нужно, да разузнает всё, что ты будешь делать? Силой память ему вышибать?! — альфа начал было подходить, как его тут же оттолкнула массивная рука. — Достаточно! Мы здесь не для этого собрались! — вмешался Ким, встав меж двух конфликтующих сторон. Глава потёр переносицу — очередное собрание заканчивается одним и тем же, договориться с каждым и внести какие-то изменения казалось непосильной задачей. Его собственный сын сейчас дежурит у той самой реки, пока он тут не может народ успокоить. Необходимо взять себя в руки. — Внимание. Новое правило нашей коммуны, — сжал пальцами деревянные края алтаря, медленно проговаривая каждое слово. — С этой секунды всем омегам, даже при свете дня, запрещается покидать пределы жилых улиц и угодий. О всех нарушениях докладывать лично.