emergency exit

Чунмен скучающе покачивался на кухонном стуле, забравшись на него с ногами, провожая тусклым взглядом закат города и очередного дня, и приветствуя черную ночь, тянущую за собой тяжелую вереницу отвратительных мыслей. На повторе весь день крутились песни Red, будто дополняя пустующие строки морального и духовного состояния парня. Картину довершала пачка черного данхилла, от которого легкие Чунмен ощущал, как залитую цементом нишу – и ему это нравилось. Чонин третий день валялся в отключке, предоставляя Чунмена самому себе и одиночеству, чему тот был, несомненно, рад, потому что ему было о чем подумать. Было только одно «но» - Чунмен не думал. Его тошнило от самой мысли, что необходимо думать, размышлять, что-то решать и предпринимать. Все куда проще, когда можно скинуть все на самотек, чем и воспользовался парень, уничтожая сигареты вместо писателя. Резко прекратив раскачиваться на задних ножках хлипенького стульчика, Чунмен также резко впустил в себя трезвую картинку того, что происходит на самом деле. Хотелось бы сказать: а, собственно, ничего и не происходит. Однако это было не так. Чонин говорил, что писал свою новую книгу с Чунмена? С усмешкой, Чунмен спросил воображаемого читателя сей книженции, что он думает о жизни главного героя? «Мне кажется, тут подойдет только одно слово – пиздец», - отвечал этот безымянный в голове парня, вызывая волну одобрения и аплодисменты. Ибо это, правда, был пиздец, и ничего смешного в этом не было. Только Чунмен начал заливисто смеяться, откинувшись на спинку стула и уставившись в потолок. - Чего ты ржешь, как псих? – прошелестел убитый голос в проеме кухни. Чунмен дергано обернулся в сторону звука, с удивлением отмечая помятую физиономию Чонина, чье лицо вызеленило от усталости и боли. Держась за голову, тот неровным шагом дошел до стола, опускаясь на соседний стул и стягивая сигарету прямо изо рта Чунмена. - Почему же как? – усмехнулся тот, с неожиданно проснувшимся вниманием изучая лицо писателя, который не терял своей изюминки и былого лоска, даже в таком состоянии. – Смотрю я на тебя, а в голове только: подлецу все к лицу. - Про подлеца – это ты метко. Курить ужасно хочется, - прокомментировал Чонин, с невиданной жадностью втягивая себя горечь тяжелой консистенции сигареты. Чунмен только хитро улыбался, разглядывая проблески блаженства на измученном лице от того, что никотиновый дым снова не жалея царапал легкие. Выдыхая целые клубы дыма, Чонин снова начинал по капельке ощущать себя человеком, и от этого становилось еще горше – как мало требуется человеку, чтобы почувствовать себя таковым. Сделав свои законные четыре глубокие затяжки, Чонин наконец перевел взгляд слезившихся глаз на Чунмена, с ужасом отмечая печать безумия на бледном и красивом лице, хозяин которого настолько замкнулся в себе, что иного выхода, который Чунмен уже предпринимал, и о котором Чонин столько писал сам, просто не находилось в поле видимости. - Что с рукописью? – спросил Чонин первое, что пришло на ум. - Я отдал ее другому редактору, - поморщился Чунмен. – Прочитаю потом, уже в сшитом переплете с какой-нибудь уничтожающей обложкой. - Гребаный фаталист. - Фатализм из меня можно выкачивать тоннами, - подтвердил Чунмен, кокетливо склонив голову в бок и смотря миловидным взглядом Чонину в лицо. - Почему ты так на меня смотришь? - Ты красивый, и я это уже говорил. Подлецу все к лицу, на-на-на, - Чунмен вновь трелью рассмеялся, разрезая прокуренную тишину кухни. - Черт с тобой, - бросил Чонин, поднимаясь со стула и одним взмахом руки забирая недавно раскрытую пачку сигарет с собой. – Спасибо, кстати, за данхилл – они прямо к месту сейчас. Люблю, когда ты чувствуешь, какие сигареты мне нужны. Отвесив едкую ухмылочку, Чонин развернулся на пятках, исчезая в проеме двери и краем уха ловя брошенное в след: «Все для тебя, дорогой мой». Чунмен же так и застыл, не отводя глаз от проема, но глядя уже куда-то во внутреннюю пустоту. И при попытке хоть как-то сформировать мысль, чтобы даже, если допустим, кто-то спросит, что с ним или попросит высказаться, парень натыкался на серую непробиваемую стену неразберихи. «Как же ты все-таки жалок», - мысленно усмехнулся он, вставая из-за стола и отправляя выкуренный пепел в мусорное ведро. - А, кстати, что там с психиатром, да и вообще жизнью извне, пока я был в отключке? – спросил Чонин, стоило Чунмену появиться в дверях комнаты. - Да ничего особенного, а этот придурок приходил сюда, - нахмурившись, безразличным тоном ответил Чунмен. - Ого, я пропустил что-то интересное? – Чонин аж приподнялся на локтях, со всеми удобствами расположившись на кровати. - Нет, - самодовольно ухмыльнулся Чунмен, присаживаясь на край кровати, - я не открыл ему дверь. - И? - И послал его нахуй, что же еще, - рассмеялся Чунмен, заваливаясь под бок, - и продолжал гонять все песни Red, что были у тебя на плейлисте. Или, точнее, на плейлисте кого-то другого, я прав? - О чем ты? – Чонин отвел хмурый взгляд, заметив, что Чунмен смотрит на него с той тошной искоркой иронии и торжества. - О том, что за сцена там была с доктором О, - уточнил он, уверяя писателя, что от этой темы он не отвертится. - Не было ничего, - проворчал Чонин, прикрывая глаза и делая вид, будто ничего не помнит. - Пока ты дрых без задних ног, я сидел и думал об этом. И, если включить голову, то одним из вариантом вполне может оказаться, что доктор О – твоя старая любовь, которую ты и описал в «Дорогах». Увлекшись своей теорией, Чунмен краем глаза посматривал за реакцией писателя, чье лицо при всей своей невозмутимости вполне себе выдавало истину. Мысленно погладив себя по голове, Чунмен развернулся на бок, открывая себе больший обзор на хмурое и болезненное лицо с перебинтованной головой, и теперь уже задумался, что было тогда, в прошлом, если наложить сюжет книги на представление этих двоих вместе. У Чунмена под кожей пробежало стадо мурашек, заставляя парня нервно поджать губы, но он сдержал себя в руках. - Прошлое – это прошлое, - наконец выдохнул Чонин. – В какой-то момент им надо перестать жить и думать. - Чего ты так и не смог сделать, да? – понимающе усмехнулся Чунмен, щелкая в руках кнопки музыкального плеера. – Так прямо и вижу тебя, всего такого разбитого, как в «Дорогах», поющего удаляющемуся Сехуну: «I need you more, I’m lost in you», - протянул на манеру песни Чунмен, заливаясь после хохотом, отчего получил кулаком в бок. - Прекращай уже, что ты, что Сехун, оба как помешались на этой группе, - заворчал Чонин, недовольно разворачиваясь к редактору спиной, тем самым заявляя, что разговор окончен. - О-о-о, - протянул тот, - значит, все-таки, это плеер Сехуна. Даже странно теперь стало. Он тот, кто залатал мой скелет заново и не дал мне умереть, и он же тот, о ком было написано в книге, из-за которой я собственно и оказался на операционном столе. - Он стал потрясающим врачом, да? – тихо пробурчал Чонин, в голосе которого послышались нотки тоски и грусти, заставившие Чунмена удивленно уставиться в понурую спину писателя. - Да, - подтвердил он, касаясь кончиком ледяного пальца обнаженной кожи в участке лопатки. – Ты все еще любишь его? - Тебе-то какое дело, - фыркнул в ответ Чонин. - Ну, мы постоянно говорим обо мне. Думаю, стоит выслушать и тебя. - Нет, не стоит, - Чонин развернулся обратно, тут же словив мутный и задумчивый взгляд Чунмена в паре десятков сантиметров от собственного носа. – Опять кинулся в дебри своих черных мыслей? - Что? – очнувшись от секундного ступора, переспросил Чунмен. – С чего ты взял? - Чунмен. Что ты планируешь делать дальше? Даже я понимаю и отчетливо вижу, что происходит. - Не знаю, - поморщился Чунмен. – Не думаешь, что глупо спрашивать у недосуицидника о том, что он собирается делать дальше? Я уже давно развалился на части, утонул, сломался, подбирай миллион синонимов, все одно и то же. У меня был проблеск веры, что я смогу жить, если меня кто-нибудь возьмет за мои слабые и никчемные руки и вытянет из этой топи, но в итоге ничего. Люди либо просто бежали, либо просто плевали мне в лицо моей же слабостью, напоминая, кто я такой. В конце концов, я понял, что к душевному равновесию я никогда не приду, - тяжко выдохнул Чунмен, наконец приоткрыв глаза и задержав дыхание, потому что Чонин уже не лежал, а сидел рядом и протягивал ему руку. - Что это? – подозрительно спросил он, бросив взгляд на протянутую к нему ладонь. - Ты идиот, что ли? Рука. - И? - Ты сам сказал, что тебе нужны чьи-то руки, чтобы вылезти из топи, - Чонин вытянул вторую ладонь, протягивая теперь обе к Чунмену. – Я не из той категории людей, которые бегут, увидев перед собой черноту человеческой психики, и не в моем характере тыкать человека носом в его же слабости. Чем тогда мои руки тебя не устраивают? - Они устраивают, ты не подумай. Просто я не хочу больше разочарований, а ты все никак не можешь отпустить Сехуна из своего сердца. Так не пойдет. - И почему же? По-моему, неплохой равноценный обмен получается. Я тебя ставлю на ноги, а ты помогаешь мне забыть то, что я хочу забыть. - Ну, если судить с этой точки зрения, то логично, да, однако. Просто дай мне подумать, хорошо? - Странный ты, - добродушно хмыкнул Чонин, взъерошив рукой вишневую челку. Затем писатель, осторожно и медленно опустился обратно, стараясь не потревожить голову, и ногой подцепил скомкавшееся в углу одеяло. - Ты спать? – полушепотом пробормотал Чунмен, когда Чонин укрыл их обоих одеялом. - Угу, - в тон пробормотал Чонин, укладываясь поудобнее и блаженно прикрывая глаза. - Прости меня. - За что? - За то, что ударил по голове, - Чунмен прикусил губу, утыкаясь едва теплым лбом в предплечье писателя. - Не бери в голову, - усмехнулся Чонин, поборов всплеск мурашек от прикосновения чужой кожи лба и притянув тощую фигуру редактора плотнее к себе, обняв свободной рукой за спину. «Что, если» - так начинались все мысли Чунмена всю последнюю неделю, пока он терзал зубами кончик ручки, сидя за документами по поводу новой книги. Перед глазами плескались пустые графы и привычные строчки, требуемые для ознакомления перед публикацией в издательстве, но все о чем, так или иначе, продолжал думать редактор – это о заново представшем шансе попробовать вкусить жизнь сначала. Чонин в принципе всегда был стороной понимающей и принимающей, избавляя от лишнего лицемерия, однако трудно было представить отношения подобного рода – где оба, люди наученные опытом и горем, не видящие в жизни и половины всего хорошего. Пока редактор заполнял и подписывал все необходимые формальности, он напевал себе под нос «the part that hurts the most – is me», приклеившееся на язык со вчерашнего дня, в текст которой парень предпочитал сейчас не внедряться, дабы не испортить кое-как устаканившуюся обстановку. Однако его тихое пение привлекло писателя, нарисовавшегося в кабинете, уже с разбинтованной головой и вполне здоровым оттенком лица. - До сих пор мучаешь этот плеер? - У Сехуна, на удивление, потрясающий музыкальный вкус, - не отвлекаясь, подтвердил Чунмен, перелистывая следующую страницу официального документа. – Заслушиваюсь и разбиваюсь об эти превосходные по звучанию и тексту песни. Ты должен поставить свою подпись здесь. - Люблю, когда ты сосредоточен на работе, - хмыкнул Чонин, подходя к рабочему столу и забирая из рук Чунмена ручку, чтобы расписаться в соответствующих графах. - Ой, помалкивай, - фыркнул Чунмен, откидываясь на спинку кресла. – Работа позволяет не рисовать себе в голове жизнь, самого себя и то, что я упустил. - Вот и не рисуй, - кивнул Чонин, разворачивая документ обратно к Чунмену. – Чего-нибудь надумал насчет моего предложения? - Жди меня на кухне. Сейчас закончу и поговорим. - Как скажешь, - хмыкнул Чонин, исчезая из кабинета и оставляя Чунмена вновь наедине с самим собой. Приоткрыв форточку кухонного окна, Чонин разорвал новую упаковку сигарет, вытягивая сигарету в перламутровой бумаге. Переход Чунмена от красных мальборо к черному данхиллу, первое время удивлял писателя, но вскоре он и сам пристрастился, с разочарованием понимая, что сигареты уже, как воздух, без которого невозможно нормально существовать. Прислонившись бедром к подоконнику и затягиваясь, Чонин вспоминал то далекое время, когда Сехун был под его боком. Обучаясь в медицинском университете, он не понаслышке понимал, что значит курение для здоровья, и постоянно ворчал по этому поводу. Однажды Чонин ответил ему, когда тот задал какой-то вопрос по поводу, почему тот пыхтит, как паровоз, что многие курят для удовольствия и расслабления, а он – чтобы умереть. Это воспоминание сейчас окатило холодной водой продрогшее тело писателя, напоминая, что после этого их отношения с Сехуном, которые были и без того странные, пошли наперекосяк. Однако от неприятных воспоминаний его отвлекли холодные пальцы Чунмена, накрывшие его вторую свободную руку. Разжав пальцы, сжатые в кулак, Чунмен забрал из рук писателя зажигалку, поджигая фитиль сигареты из той же пачки, неглубоко затягиваясь и резко выпуская дым из щели блекло-розовых губ. Затем тот неловко подскочил, запрыгнув на подоконник, чтобы оказаться на уровне глаз Чонина, и как-то расстроенно и грустно поймал взгляд почти черных глаз. - Ты грустишь, - констатировал факт редактор, делая вторую затяжку и скашивая взгляд вниз, за окно. – О чем ты думаешь? - О том, что когда-то я курил ради того, чтобы умереть. - Правда? – Чунмен не на шутку удивился, с любопытством рассматривая лицо парня, которое смотрелось слишком эффектно с сигаретой между губ, какое бы пагубное воздействие после этого не было. – А сейчас что? - А сейчас въевшаяся под кожу привычка, - вздохнул Чонин, касаясь бедром сквозь ткань джинс ноги редактора. – Так что? - Ну, я много думал, постепенно понимая, что да, я не против, но… - Чунмен запнулся, задумчиво подбирая слова, не забывая при этом затягиваться в перерыве от слов. – Просто я не понимаю, как и что из этого выйдет, потому что ни у тебя, ни у меня нет той плоскости, которая отдает не чернотой, а верой в будущее и в то, что оно может стать хорошим, если мы приложим усилия. От усилий оно, конечно, хорошим и станет, если еще нет, но в наших мировоззрениях стоит на это очень стойкий и непробиваемый барьер. Понимаешь, к чему я клоню? - Еще бы не понимал, - хмыкнул Чонин, докуривая сигарету до фильтра и туша в пепельнице. – Однако я тебе предлагаю попробовать. Никогда ведь не знаешь, чем все закончится, пока не попробуешь. - И чего ты так рвешься, - захихикал вдруг Чунмен, туша сигарету следом и подзывая Чонина ближе к себе указательным пальцем. Особо не задумываясь, Чонин наклонился ближе, ожидая, что дальше, но чуть заметно вздрогнул, когда ледяные пальцы обеих ладоней обхватили его за шею, склоняя максимально близко к лицу Чунмена, в то время как едва теплые губы беспардонно забрали в плен пухлые чониновские, на которых остался точно такой же горький привкус никотина. Быстро опомнившись, Чонин чуть расслабился, приоткрывая рот и позволяя языку Чунмена проникнуть внутрь, сцепиться с собственным не в бешеной агонической пляске, но в тягучей и дурманящей жаре, будто ставя подпись и печать на их обоюдные условия. - Однако я не хочу, чтобы это чувство вновь овладело мной, - прервавшись на секунду, выдохнул никотиновый воздух Чунмен, едва приоткрывая глаза. - Опять песней попахивает, - прокомментировал Чонин, подтягивая редактора ближе к себе за бедра. Тот в ответ лишь рассмеялся прямо в губы, вновь начиная играться с пухлыми губами и языком, чувствуя себя при этом не то, чтобы странно – до непозволительного приятно, будто разрешая собственной черноте сплестись с чернотой Чонина и поглотить все окружающее в чарующую бездну. И на языке этой самой бездны все становилось до ужаса простым и естественным, даже если при взгляде со стороны оно осталось грязным и отвратительным. Совершенно не задумываясь, Чунмен обхватил своими тонкими ногами Чонина за талию, давая тому зеленый свет. В то время Чонин рассмеялся, уткнувшись ему в шею, опалив при этом чувствительную кожу горячим дыханием: «И вот что ты будешь делать». Откинув голову чуть вбок, давая писателю больше пространства собственной шеи для изучения, Чунмен лишь миловидно улыбнулся, ощущая разливающееся внутри спокойствие. Даже наплевать, если это сейчас закончится каким-нибудь грубым и бесчувственным сексом друзей с привилегиями; сидеть расслабленно на подоконнике, обхватив ногами Чонина за талию, а руками за плечи, ощущать теплые, чуть увлажненные губы на своей шее, змейкой ползущие к ключицам, прикусывающими тонкую кожу, после выкуренной сигареты – вот так вот приходило какое-то успокоительное отпущение. Руки Чонина меж тем забрались к нему под светлую и просторную рубашку, как-то по-особенному касаясь кожи поясницы, будто неумело играя на фортепиано, вызывая уколы леденящих мурашек от каждого скоротечного прикосновения. В ответ Чунмен прогибал поясницу, касаясь плечами чужих плеч, и блаженно прикрывал глаза, запуская свои холодные ладони под черную рубашку Чонина, легонько царапая пальцами участки лопаток. - У окна как-то холодно, - прокомментировал Чонин, оторвавшись и задумчиво посмотрев на улицу с четвертого этажа, а затем переведя взгляд на довольного Чунмена. Редактор лишь пожал плечами, после спрыгивая с подоконника и позволяя увести себя в спальню, где вместо холодных дуновений ноябрьского ветра было лишь тепло и замкнутое затишье. Чунмен позволил своей голове отключиться и лишь получать, да отдавать удовольствие, не размениваясь одновременно на удушающие мысли, что он чудовищное ничтожество, которое говорит одно, думает другое, а в итоге ведет себя, как шлюха. Руки Чонина не жалея дарят свое тепло, как и было обещано, проходясь линиями вдоль боков стройной талии и цепляясь пальцами за ремешковые лямки черных джинс. Рубашка давно была расстегнута и раскинута простынью под спиной, впервые делая укол смущения – потому что сейчас идет яркое пренебрежение рабочими отношениями, в которых Чунмен всегда относился к Чонину, как к талантливому писателю и просто интересному человеку, даже не задумываясь о чем-то другом. Но когда ситуация поменялась на все сто восемьдесят, Чунмена охватила новая волна мурашек и волнения, отчего он раскрылся еще сильнее, даже если сам того не хотел, распластавшись под Чонином запертой в клетку бабочкой. Все его тело дрожало, когда Чонин, не щадя, надкусывал кожу на бедренных косточках, непозволительно ярко торчащих из-под натянутой пленки тонкой и молочной кожи. На какой-то момент писатель отвлекся, цепляя взглядом заманчиво разметавшиеся на белой подушке цвета кровавой вишни волосы, неторопливо снимая с себя мешающуюся одежду. - У тебя слишком тонкие ноги, - сообщил Чонин, проводя носом линию от колена к торчащей лодыжке, сильнее сжимая ладонью тонкую голень, будто проверяя под каким натиском силы она может сломаться. - И сломанные к тому же, - захихикал Чунмен, любуясь статным парнем, который в свете прилившего возбуждения и щекотливой страсти смотрелся красивее обычного. Не отвлекаясь более, Чонин продолжил свое мини-путешествие, надкусывая кожу внутренней стороны бедер, в то время как вторая рука дразняще сжала налившийся кровью член, лениво делая пару легких движений вверх-вниз. Дыхание у Чунмена давно сбилось на рваное вдох-выдох-задержка-выдох-вдох-задержка, отчего невольно втягивался живот, позволяя ребрам проступать сильнее и отчетливее. Но потом Чонин отстранился, бросив: «Сейчас вернусь», и скрылся за дверью, позволив Чунмену перевести дыхание и мысли в порядок, в которых царил блуждающий опасным ветерком хаос. Все тело было будто парализовано истомой, гоняя мурашки и приливы наслаждения по всему телу. Вскоре Чонин вернулся с банкой крема и синей пачкой презерватива, не заставляя Чунмена более ждать и сходу приступая к подготовительным действиям. Прикрыв глаза, Чунмен нерешительно запустил ладонь в темные и чуть взопревшие волосы Чонина, пока тот ласкал язычком требующий ласки член, одновременно разрабатывая мышцы ануса двумя скользкими от гелевого крема пальцами. Надкусывая губы, Чунмен томно дышал, срываясь на тихие, непродолжительные, зато мелодичные стоны, раздвигая ноги чуть шире в стороны, стараясь максимально расслабляться и не мешать процессу обоюдного удовлетворения. Будто все понимающие, пальцы Чонина в количестве уже трех проталкивались глубже, раздвигая стенки и пытаясь нащупать чувствительную точку простаты. Чунмена вдруг посетила мысль, что с него уже весь пот сошел, довольно позабавив и заставив улыбнуться. - Ты чего смеешься? – хриплым и щекочущим возбужденные нервы голосом спросил Чонин, переводя мутный взгляд, ставших от похоти эбонитовыми глаз. - Да так, глупости всякие в голову лезут, - ответил Чунмен, нетерпеливо притягивая лицо Чонина к себе и урывая свой долгожданный и горячий поцелуй, прорываясь внутрь полости рта языком так, будто отчаянно хотел достать легких, даже если по факту было невозможно. - Если ты не против… - начал Чонин, оторвавшись от пленительных губ и рукой дотянувшись до шебуршащей упаковки презерватива. - Давно уже, - хмыкнул парень, чуть ерзая задницей по кровати и опускаясь пониже для большего удобства. Дальнейшее Чунмен уже особо не отслеживал, прикрыв глаза и ожидая доводящего до дрожи в пальцах ощущения заполненности. Надев резинку на свой, так и не дождавшийся за эти минуты ласки, член, Чонин наклонился над Чунменом, забирая истерзанные губы в очередной глубокий поцелуй. Одной рукой поддерживая равновесие, другой же помогая себе войти, Чонин уцепился зубами за кожу на ключицах, постепенно заполняя собой до упора. От одновременных ощущений болезненного укуса в ключицу и вошедшего полностью члена Чунмен вскрикнул, зажмурившись и нечаянно сжавшись, заставляя Чонина зашипеть от узости. - Расслабься, пожалуйста, - прохрипел Чонин Чунмену на ухо, прикусив впоследствии мочку, ощущая, как тело парня покорно расслабилось, позволяя Чонину начать размеренные движения. Сцепив ноги в кольцо вокруг талии Чонина, Чунмен вцепился пальцами в сильную спину, утыкаясь лбом в плечо, и погружаясь в волны собственного наслаждения, накрывающих не хуже привычных истерик, с головой. Более-менее привыкнув, Чонин постепенно начал наращивать темп, иногда урывками крадя резкие и рваные поцелуи, поглощая рвущиеся наружу стоны. Прогибая поясницу, Чунмен подмахивал бедрами, отвечая взаимностью каждому толчку. Пленка удовольствия затягивала обоих в свою утробу, выключая все мешающиеся функции, оставляя лишь плыть по течению своих желаний и потребностей. И Чунмен достиг своей точки невозврата первым, сжавшись всем телом, и отпуская на просторы шальной мысли, не забывая при этом крепко обнять Чонина – потому что так хотело тело, отчаянно нуждалось в теплом объятии человеческих рук, дарящих уверенность в завтрашнем дне и наполненность до краев всем, чем только можно вообразить. Вскоре Чонин достиг своей точки апогея следом, выходя из Чунмена и выбрасывая уже ненужную резинку за края кровати, после лишь устало повалившись на худощавое тело, с удовольствием принявшее его в свои объятия. Пытаясь выровнять дыхание, Чонин опалял и без того разгоряченную кожу плеч, уткнувшись лбом в ямку под ключицей. Наконец-то теплые руки Чунмена не без тянущего удовольствия поглаживали парня по спине, будто успокаивая взбунтовавшееся море внутри, усыпляли и дарили давно позабытое тепло и спокойствие. - Жалеешь? – вдруг спросил Чунмен, нарушив чарующую атмосферу и тишину. - Ну да, нашел я, о чем жалеть, - фыркнул Чонин, съезжая вбок, сообразив, что Чунмену тяжело держать его тушку на своем худющем теле. - Ну раз так, значит все замечательно, - не менее замечательным голосом прошептал Чунмен, повернувшись вбок и нырнув в объятие писателя, утыкаясь носом в плечо и вдыхая мускатный и терпкий аромат вспотевшего сексуального мужского тела. А затем, внезапно навалившиеся усталость и сонливость, унесли их обоих в царство сновидений, оставив в таком открытом и интимном, будто между ними была перевязана крепко-накрепко красная лента любви, положении, заменяя собой одеяло друг для друга. Зажав между зубами большой палец, Чунмен нервно дергался каждую минуту, ожидая, когда Чонин наконец перестанет разговаривать с издательством по телефону и получит оригинальный экземпляр новой книги на руки. Не то, чтобы Чунмену было нечего читать, и из-за этого возникла некого рода ломка. Ему просто до отчаяния хотелось прочитать именно «Warzone», узнать каким именно увидел его Чонин за все время их общения до завершения книги, и что писатель в итоге сделал с главным персонажем. Чонин энтузиазма Чунмена не разделял, закатывая глаза и сворачивая тему на «нет». Сейчас они были в неком подобии ссоры, потому что Чунмен окончательно довел Чонина с этим, так и не получив разрешения, чтобы прочесть книгу, и тот в итоге раскритиковал поведение Чунмена в пух и прах: - Чунмен, блядь, и как ты предлагаешь мне тогда спасать тебя от себя же самого, если ты сам сознательно ищешь этого чертового разрушения? Когда тебя, посмотри, как ломает от невозможности прикоснуться к тому, что может уничтожать и снова подводить к черте суицида. - То есть ты капитулируешь? – вдруг взбеленился Чунмен, принимая правила игры. – Ну ага, я так и знал, что это произойдет. Зачем тогда вообще предлагал мне свои руки?! - Чунмен! – крикнул Чонин тогда и с громким хлопком двери вышел из комнаты, а потом и из квартиры. Вернулся он тогда где-то в три ночи. От него за версту пасло алкоголем и сигаретами, что заставило Чунмена резко сменить гнев на милость, и переосмыслить свои слова и собственное отношение к Чонину, который, между прочим, был таким же человеком, которому свойственны падения и ошибки на грани фола. Но как-то по-человечески поговорить и извиниться у Чунмена не получалось, учитывая, что Чонин сознательно избегал долгих разговоров, ограничиваясь бытовыми разговорчиками и легкими поцелуями на ходу, поясняя, что вовсе не злится и все, как обычно. Но для Чунмена никогда ничего не было «как обычно». Распластавшись по столу, Чунмен подцепил пальцами оставленную Чонином пачку, трясущимися руками доставая сигарету. Время тикало и пробегало, будто мимо него, пока парень сидел в пустующей кухне, не замечая, как окурков в пепельнице становилось все больше и больше. Пока, наконец, Чунмен на чистом автомате не дотянулся до пачки и не обнаружил, что в ней пусто. Внутри сразу начало мутить, заставляя редактора поморщиться и резко пожалеть о своем нарушении меры. В тишине одинокой квартиры, дышащей застоявшейся пылью и дымом, Чунмен, как никогда чувствовал себя разрушенной глыбой чего-то, что было некогда чьими-то надеждами, стремлениями и верой в будущее; глыбой рассеянного серым пеплом одиночества. Едва справляясь с тошнотой, Чунмен привстал из-за стола, мечтая только лишь о горизонтальной поверхности, чтобы стало хоть на унцию легче сносить тяжесть никотина внутри собственного организма. Пошатываясь, он дошел до кровати, с громким хлопком упав на нее и вперив влажный взор темных глаз в погруженный тенями потолок. В одиночестве не было столько лицемерия, но были эти тяжелые мысли, лишающие почвы под ногами, заставляющие пить черное вино ненависти к собственной слабости из неисчерпаемого кувшина. Прикрывая слезящиеся от горечи глаза, Чунмен признал, что даже Чонина не заслуживает. Даже не так, Чонина – как высшую инстанцию во всем этом хаосе, он даже не имеет права заслуживать, но имея его при себе, делает только хуже. В такие моменты тело начинает ощущаться втройне тяжелее обычного, и, съеживаясь в комок, Чунмен едва справлялся с охватившей его дрожью, пытаясь на корню рубить эти знакомые, уничтожающие мысли, предчувствия чего-то плохого, когда в голове слишком отчетливо предстает картина смерти. Где остается лишь один выбор, одна работа человеческого разума, который говорит либо да, либо нет. Одно крохотное слово в воле человека и вершится его судьба. Как легко и смешно это все было, если бы не было так страшно в ту самую минуту выбора. В такие моменты время останавливалось, продолжая тикать слишком незаметно глазу и разуму, растягиваясь противной лакрицей на языке, заставляя распробовать всю тягостность настоящего. Чунмен уставился куда-то вперед, моля лишь о том, чтобы Чонин поскорее вернулся домой с конференции по поводу съемки фильма по одной из его книг; вернулся и крепко обнял его, уберегая от одного шага в одну и ту же пропасть, в которую он неизменно падает. И с каждым падением, как будто, спускается все ниже в свой собственный ад, нанизанный из памяти кругов Данте. Но тут его взгляд ухватил корешок книги, отдающий тень, под креслом напротив кровати. Учитывая, что достаточно педантично относящийся к книгам Чонин все переплеты бережно хранил на полках за стеклом, такое явление было слишком странным. Слишком в духе старого Чунмена, у которого все книги находились в сущем хаосе, лежа, где придется. - Что? – вслух он спросил, не сводя глаз со спрятанного под креслом переплета. Хотелось встать, вытянуть эту загадочную книжку, невесть каким образом там оказавшуюся, но Чунмен лишь вздохнул, вновь прикрывая глаза, подавляя новый приступ тошноты, от которого кружилась голова. Редактор пообещал себе больше никогда столько не курить, хотя в его состоянии обещания были лишь пустым отзвуком от настоящих слов, когда он даже не мог попросту контролировать себя, не задумываясь о последствиях. Превозмогая слабость, он неторопливо поднялся с кровати, преодолевая расстояние в пару метров на полусогнутых в коленях ногах. Чтобы достать далеко лежащий от края кресла переплет, ему пришлось лечь на пол, дабы тонкая рука могла полностью пролезть под кресло и уцепиться за корешок. Вытянув книгу на поверхность, Чунмен, нахмурившись, хлопнул в ладоши, включая общий свет в комнате, и уставился на покрывшийся легким слоем пыли плотный и толстый переплет. - Ай-яй-яй, Ким Чонин, как нехорошо врать своему редактору, что книгу тебе все еще не вручили, - растерянно улыбнувшись, Чунмен во все глаза смотрел на лежащее в его бледных ладонях проклятие с кодовым названием Warzone. На обложке была изображена голова парня, заснятая в мульти-экспозиции, которая статично имитировала верчение головы из стороны в сторону, отчего лицо было смазано неразборчивым вихрем. Выполненная в туманно-черных расцветках тягучей синей меланхолии, она казалась такой далекой от первоначальных представлений Чунмена, который видел эту книгу исключительно в красных цветах. И название книги, будто клеймо, ставило точку во всей композиции, вынося приговор: это не красная агония, а лишь иссиня-черная тяжелая депрессия. С невиданным трепетом, так и оставаясь сидеть на полу, Чунмен открыл книгу, готовый поглотить всю ее суть в себя. Тепло новых, недавно вышедших из типографии страниц, приятно шуршало на подушечках пальцев, пока Чунмен со вниманием изучал шрифт, заглавные буквы и строки информации, которая никому никогда не казалась особо интересной. Теперь ему хотелось, чтобы Чонин не возвращался со своей конференции хотя бы до завтрашнего вечера, потому что все чего желал Чунмен – прочитать, наконец, эту чертовую книгу, что было в корне различно с желаниями Чонина, который предусмотрительно спрятал ее в то место, где Чунмен его не нашел, не будь на то воля случая в виде тотальной уборки, либо же случайности, которая и произошла, позволив Чунмену прикоснуться к запрещенному. «Вы когда-нибудь задумывались, что жизнь похожа на следующий по своему маршруту автобус? Дорога – ваша жизнь. Конец дорожного пути – смерть. И, как и в любом другом автобусе, в вашем есть аварийный выход. Это история о том, как один человек отчаянно бил стекло своего выхода, но никак не мог разбить, задыхаясь от гари». В повисшей мертвым холодом тишине раздался поворот ключей в замочной скважине, прозвучавший, как удар колокола среди и без того мрачного неба. Дернувшись, как от пощечины, Чунмен резко бросил взгляд вниз, запоминая шестьдесят девятую страницу, и ловко закинул книгу обратно под кресло. Две секунды, и он уже подскочил с насиженного места, добегая обратно до кровати. Сердце учащенно стучало, как у преступника, которого вот-вот застукают за местом преступления, и Чунмен старался скорее привести себя в порядок, чтобы ничем не выдать своего волнения и потрясения перед вернувшимся Чонином. - Ты спишь? – писатель, сбрасывая с себя надоедливый пиджак сложного кроя, зашел в комнату, вопросительно уставившись на лежащего на боку Чунмена. - Нет, не спится, - ответил тот, приподнимаясь на локте. – Как конференция? - Я ни за какие горы не стану смотреть этот фильм, равно как и принимать участие в процессе съемки, - рассмеялся Чонин, ничего не подозревая, пока ходил по комнате туда-обратно, и переодеваясь. – Если бы кто-нибудь из них знал, как я мечтаю избавиться от всех этих книжулек за моей спиной, но как же. Это ведь тренд на полках, поэтому фильм ожидает стать ходовым шедевром кинопроката, и никто снова не поймет, скольких сил мне потребовалось написать и пережить каждую из них. А главное, на моем счету уже сумасшедшие бабки за то, что я дал свое согласие на съемку. По их мнению, я только рад, деньги для меня главное, и я чертовски не пожалею о том, что увижу через год-полтора пародию на О Сехуна на огромном экране и бла-бла-бла…Чунмен, ты в порядке? Чонин заметил мертвецкую бледность лица и какой-то панический блеск в глазах, будто Чунмен был чем-то серьезно напуган. Подойдя к кровати, Чонин навис тенью над редактором, вынуждая того поднять на него глаза и, не таясь, все рассказать. - Да, в порядке. Просто не заметил, как в присест выкурил всю пачку и теперь меня жутко мутит, - болезненно улыбнувшись, ответил Чунмен, с мысленной гадостью для себя признавая, что хоть сейчас он не врет. – Я ждал тебя, мне стало просто страшно. Не из-за чего конкретного, но тебя очень не хватало. Чунмен протянул к писателю обе руки, разворачиваясь на кровати, заставляя того изумленно выгнуть бровь. Но Чонин был слишком уставшим, чтобы предаваться вопросам по поводу странного поведения Чунмена, поэтому тепло улыбнувшись, он хлопнул в ладоши, выключая свет, и уложился рядышком на кровати. Стоило тому лечь, как Чунмен быстро прильнул, обхватывая обеими руками писателя за талию, переплетаясь ногами, и прикладывая голову к чужой груди. Собственное сердце никак не хотело успокаиваться, поэтому, слушая ритм другого, такого живого и настоящего, Чунмен по каплям впитывал в себя необорванную жизнь, как напоминание, как предохранитель от заманчивых игр прокаженного разума. Это сердце питало кровью воображение Чонина, который смог написать то, что он писал, и те почти семьдесят страниц, что Чунмен успел прочесть, теперь ворохом птичьих крыльев трепыхались перед глазами. Под теплыми пальцами, которые заботливо массировали ему макушку, Чунмен постепенно опускался в бездну сновидений, которые посещали его слишком часто все последнее время, пока в голове слайдами повторялись фантазийные картинки из истории. Чунмен с интересом сопоставлял, сравнивал и предполагал конец, который он не решился открыть, оставив последние страницы книги в покое. И молчаливо надеялся, что у него выдастся шанс тайком от Чонина дочитать ее в самые ближайшие дни. Последние дни Чонин часто мучился кашлем, умом подозревая, что докурился до какого-нибудь бронхита или чего пострашнее, но это не столько его пугало, сколько раздражала непрекращающаяся бессонница от того, что ночью его будил очередной надрывной кашель. А когда Чунмен, вновь надоумив самому себе невесть что, послал его на другой конец города за каким-то редким раритетом, дав номер телефона и адрес, и пояснив, что там все предупреждены и Чонину надо только забрать, а заодно воздухом свежим подышать, - раздражению не было предела, потому что все чего хотел писатель – сутки проспать. - По-твоему это гуманно, отправлять не спавшего писаку, который трудился в поте лица эти несколько месяцев, за тридевять земель за какой-то ерундой и двумя пакетами продуктов? – веселым голосом спросил Чонин, ногой отворяя дверь из-за занятых рук, потому что, несмотря на все это, настроение у него было хорошее. И ничего не предвещало непогоды, пока писатель не поднял взгляд к раскрытой нараспашку двери кабинета, к своему рабочему столу, за которым сидел Чунмен. Тяжелые пакеты соскользнули с пальцев, с грохотом упав на пол по обе стороны от Чонина, который стоял, как громом прокаженный и с неким страхом смотрел на озадаченную фигуру редактора. Развалившись в обитом дорогой кожей кресле, тот держал переплет его последний книги в руках, задумчиво прислонив одну из сторон к губам. Взгляд блуждал где-то не в себе, замерев на одной точке, а вокруг стояла почти искрящаяся атмосфера, готовая вспыхнуть огнем от одного неосторожного слова или действия. Но затем этот озадаченный взгляд вернулся к Чонину, будто только сейчас замечая его присутствие. - Привет, - опасно спокойным голосом поприветствовал Чунмен, и, опомнившись, бережно отложил книгу на стол. - Чунмен? - Все в порядке, - улыбнулся тот. – Хотя я понимаю, почему ты беспокоишься. И вечно стараешься ограничить меня от саморазрушения. Ты все правильно делаешь, а я все забывал сказать, какой ты все-таки замечательный человек. Просто оставайся самим собой, и, возможно, я даже влюблюсь в тебя по самые уши, но сейчас ты можешь не беспокоиться. Потому что я точно в порядке, и книга мне понравилась. Ты молодец. - Блять, - выругался тот, развернувшись на пятках и выходя из проема двери. – Чертов Ким Чунмен, я тебя ненавижу, твою же мать! - Ну, не ругайся, милый, - нараспев ответил тот, посчитав реакцию и саму ситуацию довольно комичной, выходя из кабинета следом. Чонин стоял на кухне, облокотившись одной рукой о проем окна, вторую же вперив в бок, и с разочарованным взглядом смотрел вниз, вспоминая высоту в четыре этажа и эпатажный полет вниз, после которого мир в очередной раз доказал, что он действительно тесен. Сейчас хотелось проклинать и чертову анемию конечностей Чунмена, чьи руки змеями вновь обвились вокруг талии, обнимая со спины и утыкаясь лбом в область лопатки, и самого себя за то, что не уследил, не заметил хаотичного состояния и перемен в характере. Чунмен, на самом деле, ведь как открытая книга, которая доверчиво лежит перед Чонином и позволяет себя неторопливо и вдумчиво читать. Но Чонин отвлекся на какую-то мысль и смысл последних десяти строк прошел мимо него. - Какого черта, скажи мне? – устало спросил он, разворачиваясь в кольце чужих рук, и внимательным взглядом уставившись на напущено невинное лицо редактора. - Ну что ты, в самом деле. Я прочитал ее, наконец-то, и теперь могу забыть, отпустить от себя, чтобы открыть новую страницу, где есть ты и я, и наши скромные прокуренные хоромы. Для меня это перевалочный пункт, который я успешно пересек. - Пересек ли? – печально хмыкнув, задал один единственный риторический вопрос Чонин, обнимая в ответ и прижимая стройное тело ближе к себе. Но Чунмену простых объятий уже было мало, и он потянулся к надкусанным губам, легонько зубами оттягивая нижнюю, тем самым получая свою законную порцию дурманящих поцелуев. Не понимая, отчего так происходит, но Чунмену Чонина всегда было мало; его хотелось касаться, целовать, прятаться в объятиях теплых рук и прижиматься головой к груди или спине. Чонина хотелось чувствовать и телом, и душой, потому что сейчас, Чунмен отчетливо понимал, писатель – единственная ниточка, привязывающая темно-синий шарик Чунмена к земле, не позволяя улететь в небесное никуда. - Ты слишком больно меня сжимаешь, - прохрипел Чонин, сквозь поцелуй, пытаясь вовремя оторваться, потому что к горлу вновь поднимался кашель. – И ты не переубедишь меня, что все в порядке. Было бы в порядке, сейчас бы не цеплялся, как отчаянный утопающий. Кинув злобный взгляд на писателя, Чунмен чуть ослабил свое объятие, вновь утягивая в поцелуй, лишь бы заткнуть вновь ставшего ворчливым Чонина, но кашель, с которым тот никак не мог справиться, постоянно прерывал и мешал. - Тебе стоит пойти и провериться, таблетки какие-нибудь купить, - нахмурившись, порекомендовал Чунмен, отступая на шаг назад и пряча свои желания на время в чулан. - Вот только таблеток мне не хватало, - закатил глаза Чонин, пытаясь бесшумно отхаркнуть мешающуюся в горле дрянь. - Но ты должен сходить! - Да схожу я, куда с тобой денешься. Но ты пойдешь со мной, понял? И вообще от меня ни на шаг, иначе получишь по голове, - для устрашения замахнувшись рукой, Чонин отошел к раковине, набирая из фильтрованного крана чистой воды в стоящую подле кружку и запивая неприятную горечь внутри. Чунмен лишь фыркнул, не имея никаких возражений против, наблюдая за передвижениями Чонина по кухне. И будто подхватывая за ним, сам засуетился, вытряхивая окурки из пепельницы в мусорное ведро, а саму посудину отправляя в раковину. Эти простые движения разбудили в нем желание уборки, после чего Чонин был безропотно вытурен вон из помещения. Когда дело касалось избавления от нудных и тревожных мыслей, когда надо было отвлечься – ничего лучше уборки просто не придумаешь, и Чунмен уже давно зарубил себе это на носу. Немного прибравшись, Чунмен вспомнил о пакетах с продуктами, о которых они оба замечательно забыли, и, спохватившись, редактор поспешил обратно в холл. Разбирая все, что заказывал по ящикам и полкам холодильника, он прислушивался к повисшей тишине, которую во всей квартире нарушал только он, шурша упаковками и шаркая ногами по скользкому полу. Высунувшись в коридор, Чунмен озадаченно заозирался от двери к двери, и логично поразмыслив, решил, что Чонин скрылся именно в спальне, что объясняло эту тишину. Приоткрыв дверь и засунув свой любопытный нос внутрь, Чунмен подтвердил свою догадку о том, что уставший и физически, и эмоционально, писатель просто провалился в крепкий сон, стоило ему только дойти до кровати. От этого в голове сразу зароилось множество планов, рассчитанных на выход из дома, чего бы Чонин сейчас категорично не одобрил после сцены полуднем. Но Чунмен не был бы Чунменом, если бы прилежно послушался указаний. Поэтому, когда Чонин начал просыпаться, лениво елозя по кровати и ничего не подозревая, его ожидал небольшой сюрприз. Из-за наступающей со всех сторон зимы, вылезать из теплого одеяла категорично не хотелось, поэтому писатель всеми силами цеплялся за остатки сна, желая лишь провалиться в спячку на все три месяца своего заслуженного отдыха. Но вспыхнувшая красным огоньком среди ленивых и зефирных мыслей тревога, что пока он тут предается своему сонному царству, Чунмен невесть чем занимается в тот же день после прочтения, заставила Чонина буквально подскочить и обеспокоенно заозираться по сторонам. Преодолевая зевоту и мысли, что он стал каким-то параноиком, писатель нехотя вылез из кровати, окликая редактора в слабой надежде, что тот отзовется. Но не успел он пройти неровным шагом и половины расстояния до двери, в ее проеме появился Чунмен. Не до конца проснувшийся Чонин, в смутной душе почувствовал, что здесь что-то не так, но что именно – понять не мог, пока не присмотрелся, стряхнув наваждение. Вопрошающий о том, что собственно случилось и зачем его звать таким перепуганным голосом, Чунмен явно наслаждался заторможенной реакцией Чонина, который с каждой секундой все сильнее выпадал в осадок, поражаясь тому, как редактор успел кардинально измениться за те четыре часа, что он спал. На нем было одето явно новое, о чем кричала красная бирка и ценник на лацкане, пальто дорогого и строгого кроя, темно-синее и зимнее, с высоким воротником. Под ним Чонин углядел новую рубашку, которую раньше не видел в гардеробе редактора, отчего та автоматом причислялась к пальто. На нос были нацеплены широкие солнечные очки, явно не сочетающиеся с зимним климатом, зато так и кричащие о бренде и пафосе. И довершали картину совершенно точно высветленные до блондинки волосы, отчего Чунмен резко переставал быть привычным Чунменом. Манерно снимая очки, Чунмен вытянул лицо, как бы насмехаясь над Чонином: «Да что ты говоришь», явно пародируя Одри из «Завтрака у Тиффани», и это стало точкой преткновения, после чего писатель громко рассмеялся, прикрывая лицо ладонью. Как ни крути, у Чунмена была просто потрясающая манера довести все до полного фарс-мажора, наплевать, в худшую или лучшую из сторон, или же все вместе. - И ничего смешного я не вижу, - надул губы Чунмен, вновь скрываясь из дверного проема, позволяя Чонину окончательно проснуться и прийти в себя. Пересеклись они на кухне, из которой на всю квартиру провоняло аппетитной пиццей. Чунмен уже был в обычной футболке и свободных штанах; чертыхаясь на производителей, он безуспешно пытался открыть крышку от бутылки с лимонадом, орудуя ножиком. Улыбнувшись, Чонин не стал вмешиваться, бесшумно доставая из холодильника остатки от своей заначки пива, усаживаясь напротив редактора. Через пару секунд Чунмен таки открыл бутылку, наливая в большие дутые кружки газированную жидкость. Ломти вкусной пиццы таяли во рту, и вокруг царила спокойная домашняя обстановка. Но, запивая соленый и пряный вкус теста с начинкой пивом, Чонин старательно скрывал свою печаль за расслабленной улыбкой и непринужденной позой. Отрицать самому себе было бесполезно, с прочтением Чунмена этой книжки в Чонине будто что-то умерло, испарилось на ветру, образовывая за собой пустоту, которая и побуждала сильную печаль. Но пока Чунмен был в порядке, ничего не подозревая – все было хорошо, и Чонин был вполне доволен этим, стараясь не задумываться о том, что ему самому немыслимо тяжело отпустить и пережить эту книгу. Он теперь не бездарь, кидающий себя куда попало, лишь бы занять чем-то серость будней; он чувствует буквально на ощупь всю ту ответственность, всю эту веру Чунмена в него, как в свой спасательный круг, поэтому мужества показать свою слабость у Чонина не оставалось совсем. И, хотя это было неправильно – молча проглатывать все свои проблемы, Чонин не жаловался. Не ему тут жаловаться на жизнь. - А давай поживем в другом городе? – вдруг предложил Чунмен, первым нарушая тишину. – Там, не знаю, в Японии или США. Мы ведь можем себе это позволить. - Позволить-то можем, но с чего вдруг такое предложение? – напрягся Чонин, резким движением допивая банку в попытке скрыть это. - Я хочу начать все сначала, я хочу попробовать заново. Поэтому я хочу в совершенно новый город, незнакомый мне. - И совершенно чужой, - добавил Чонин, с горечью начиная вспоминать того, чего не следовало бы. Четыре года назад, когда его отношения с Сехуном завяли сгнившими лепестками розы, Чонин уже сбежал в другой город. Гонимый страхом вкусить полное безумие одиночества, он бросался из стороны в сторону в попытках избежать: случайные хостелы, случайные связи, секс с друзьями без обязательств. А потом его вынесло волной на улицы Бруклина, где безумие одиночества настигло его коршуном, вырывая мясо из души по кускам, и тогда уже ничто и никто не мог ему помочь. Тогда же он осел на дно бездны, трясущимися руками пытаясь собрать разбитые осколки себя, но все, что он смог – написать «Дороги в никуда». Они не были его дебютом, как автора и писателя книг, но именно они сделали его таким, каким он был сейчас. Именно они стали основой жанра и стиля всех последующих книг. Именно они заставили его сотни тысяч раз сокрушаться и винить себя за то, что не оставил ту дешевую флешку с файлом в том же Бруклине. Именно они во второй раз уничтожили то светлое, что оставалось в Чунмене и заметно проглядывалось в их первую встречу. Сейчас же, глядя на редактора, Чонин слишком хорошо понимал – это не он. Какие-то отголоски, напоминания и отрывки привычек, но не тот редактор, который во все глаза таращился на него в первую встречу, восхищенно пожимая руку и искренне радуясь их будущей совместной работе. Не тот редактор, что обидчиво выпятив губу, шел наперекор скверному характеру писателя, стараясь уберечь от депрессии и забывая про себя. Не тот редактор, что окружил эту запылившуюся холостяцкую квартиру заботой и домашним уютом, упорно пытаясь приучить Чонина поменьше курить. Сейчас перед ним сидела черная бездна, широко раскрытая и раскрепощенная, которая отчетливо читалась в темных глазах Чунмена, больше походящего на какую-то бестию с новыми высветленными волосами, что очень подходило к его нынешнему характеру. Чунмен сам искал своего разрушения, ближе к пропасти, ближе к отчаянию и греху, сколько бы он не просил уберечь его от этого, моля о спасении со слезами на глазах. Чонин был разочарован в нем, тщательно скрывая это, и после сегодняшнего, нервно теребя пальцы, все сильнее ощущал, что Чунмена он не убережет. - Хорошо, давай, - согласился Чонин, слабо улыбаясь, спустя пару минут задумчивого молчания. Растянув губы в легкой улыбке, Чунмен продолжал играться чайной ложкой в своей немытой два дня кружке, в которую он и налил лимонад, нисколько не кривясь от примеси газировки с остатками кофе. Он чувствовал, словно на ощупь, как его тело с каждой минутой становится легче, отпуская всю черноту от себя, готовое принять в себя новые соки жизни. Изменения всегда приходились по душе редактору, отчего он знал, что идет по правильной дороге, полностью изменяя свой внешний вид и стиль, подбивая писателя переехать вообще в другую страну. Тайком подглядывая за Чонином, урывая моментами выражения его посеревшего и усталого лица, Чунмен верил, что это именно тот человек. Да все не идеально, но как-то до жути правильно, и ему самому хотелось теперь вызволить Чонина из тех же муторных оков. И даже если сейчас тот не намерен слушаться и соглашаться с его мнением, Чунмен вбил себе в голову, что со временем все достигнет той красочной картинки, которая прочно засела в его голове. Апогеем этой картинки были прибрежные волны у пляжей Южной Италии, маячившая вдалеке линия горизонта и дуновения соленого морского ветра – черта, за которой начиналась следующая жизнь, их обоюдный послемрак, жизнь после смерти. - А еще, помнишь, тебе звонил менеджер? - Ну, - согласился Чонин, покачиваясь на стуле и ожидая чего нового ему предложит захваченный веяниями всего нового Чунмен. - Согласись. - В смысле? - Согласись провести встречу, посвященную новой книге. Серьезно. - Ким Чунмен, - заключил Чонин, сам вздрагивая от того, как громко оторванные от пола ножки стула стукнули обратно. – Я никогда не проводил и не занимался этой мутью. Почему сейчас я должен? - А почему в прошлые разы ты не проводил? - А нафига мне? Я не знаю о чем говорить с моими читателями, и что им отвечать. А я уверен вопросов у них просто целый Хогвартс-Экспресс с добавленными новыми вагонами. От сравнения Чунмен поморщился, живо отгоняя от себя образы и воспоминания о Гарри Поттере, и вновь концентрируясь на своей задаче убедить писателя провести эту встречу. Как никак, если они собрались уезжать в другую страну, а основное население читателей живет именно в Корее, то как же можно уехать не попрощавшись? Путем долгих колебаний и убеждений, Чунмен на радостях позвонил менеджеру и договорился о встрече в одном из популярных книжных кафе, расписывая в деталях, как и что должно будет произойти, чем вызвал недовольство у менеджера, вопрошающего редактор Чунмен или кто. Но в ту минуту Чунмену было совершенно все равно, покамест все шло по его идеально нарисованному плану новой счастливой жизни. И, разумеется, со всей этой подготовкой и ношениями туда-сюда, Чунмену было не до внимательности, когда дело касалось непосредственно самого писателя, который будто захлопнулся, как металлическая дверь, и скрылся в собственных молчаливых потемках назревающей депрессии. Чонин полагал, что Чунмену просто невдомек, какой для него стресс – встреча с толпой, пусть та будет даже не размером с площадь, что находилась в двух кварталах от его квартиры, которая будет неустанно задавать вопросы, от которых у писателя начнут вянуть уши и отсохнет язык от нежелания отвечать тем, кто совершенно ничего не понял. Но время тикало, Чонин не возражал, едва отслеживая присутствие или отсутствие Чунмена в своих стенах, и так все дошло до середины декабря. В назначенный день Чунмен был взбудоражен больше Чонина, будто встреча, вопросы и автографы ждали его, а не писателя. - Ну взбодрись ты, в самом деле! – воскликнул недовольный Чунмен, уже завернувшийся в свое любимое новое пальто. – Просто ответь парочке людишек на глупые вопросы, распишись в этой долбаной книжке и все. И забудь ты эту жизнь, как старое и страшное проклятие. Чонин лишь угрюмо кивнул, неуверенно топчась в проеме, и пряча подбородок в меховом вороте кожаной куртки. Чувство того, что этот день не принесет ему ничего хорошего, только сильнее копошилось внутри, нарочито замедляя движения и реакцию писателя, пока тот шел до машины, в которой и сидел их менеджер. Скатившись по заднему сидению солидного на вид автомобиля, Чонин хмуро уставился в салонное окно заднего вида, разглядывая собственное осунувшееся и мрачное лицо с взлохмаченными смоляными волосами и с такими же, подернутыми пленкой эбонита, глазами. Хотелось выплюнуть «Какая жалость», но радостное щебетание Чунмена на переднем сидении всячески убеждало воздержаться. Чонин еще слишком хорошо ощущал, что одно неправильное движение – и вся эта радужная спесь слетит с Чунмена, как водопадный град со скалы. Книжное кафе, которое, по сути, было огромным трехэтажным книжным магазином, внутри которого располагалась уютная кофейня со столиками, за которыми можно было передохнуть в тишине и почитать, находилось практически в центре города, изо дня в день переполненное людьми, скупающими залпом разножанровые книжки. В семнадцатый день декабря по всему зданию разносилось объявление, что в семь вечера состоится встреча с автором таких бестселлеров, как «Synthetic lung», «Empty room» и «Road to nowhere», посвященная новой книге, которую только сегодня можно купить с двадцати процентной скидкой. Зажав книгу с новыми технологиями в медицине, а также путеводитель по Токио, Сехун застыл меж стеллажами, пытаясь понять, послышалось ли ему или все было взаправду: человек, который категорично отказывался от таких сборищ, впервые предстанет перед публикой? Бесцельно побродив еще десять минут вокруг стеллажей, Сехун убедился в том, что слух его не подводит, когда объявление повторили вновь. Задрав локоть серого пальто, доктор глянул на часы, с замиранием сердца осознавая, что встреча начнется через каких-то двадцать минут, и ему бы по-хорошему уже надо пробить книги и уносить ноги. - Доктор О? – раздалось позади несколько ошарашенным и знакомым голосом. Вздрогнув, Сехун обернулся, замечая удивленного Чунмена с какими-то бланками в руках, и резко захлопнул «Warzone», обнаруживая себя как раз у стеллажа с новой книгой Чонина, что крайне, просто чрезвычайно, не играло ему на руку. - Ты пришел на встречу? – Чунмен побоялся подходить ближе дозволенного, и со всеми правилами поведения поклонился, не теряя впрочем, с лица удивленного и растерянного выражения. - Нет, - мотнул головой Сехун, показывая Чунмену книгу по медицине и путеводитель, которые были зажаты локтем. – Я…Просто удивился, что… - Сехун запнулся, не зная, как корректнее выразиться, чтобы не создать еще большую неловкость после той сцены в квартире Чунмена или Чонина, доктор не знал. - Что он проводит встречу с читателями для этой книжонки, хотя до этого ни сном, ни духом? – закончил за него Чунмен, догадавшись, и расплылся в теплой улыбке, когда доктор легонько кивнул в знак подтверждения. – Это все моя затея. Он и не хотел ничего проводить, но я не стал спрашивать и все организовал. Останешься? - Нет, не думаю, - поспешно прикусил язык Сехун, размышляя, что не стоит вслух говорить, что Чонин стал каким-то на редкость послушным. - Ладно, - пожал плечами Чунмен. – Я ему не скажу, что видел тебя. Сехун неоднозначно кивнул, распрощался и поспешил скрыться за стеллажами от пронзительного взгляда своего бывшего пациента, который выглядел сейчас совершенно иначе, нежели чем его запомнил доктор. Настолько поспешил, что даже забыл поставить книжку обратно на стеллаж, и теперь, стоя и выслушивая от продавщицы, что сегодня состоится встреча с этим автором, и не желает ли покупатель купить еще его книг со скидкой, Сехун растерянно разглядывал мутную темно-синюю фотографию на обложке, размышляя над названием. Поблагодарив девушку-продавщицу, Сехун развернулся на пятках в сторону выхода, но прозвучавшее вновь объявление заставило его поколебаться и застыть возле полки с сувенирами возле самого входа. В душе бесновались чертята, убеждающие остаться и послушать хотя бы, о чем книга, которую он только что купил со щедрой скидкой, и с каждой утекающий сквозь пальцы секундой, Сехун сильнее поддавался этому убеждению, разворачиваясь обратно к арке главного зала. За пятнадцать минут до начала, народу в обнимку со смазанным лицом юноши на обложке, сгруппировалось большое количество: сидений не хватало, и половина зала просто столпилась позади. Порадовавшись тому, что в такой толпе какого-то докторишку в пальто не заметить, Сехун тяжко вздохнул и раскрыл книгу на первой странице, вчитываясь в такой знакомый язык и стиль, напоминающий о, казалось бы, далеком прошлом. Ощущение, что ничем хорошим книга не кончится, сразу посетило сердце Сехуна, с самых первых строк, пока он стоял посреди столпотворения, единственный, кто знал писателя в лицо и как человека, который способен писать целое мракобесие, если довести. Единственный, кто имел представление о персонажах Чонина в прошлых книжках, которые он все же читал, не удерживаясь от собственных табу. В этой книге, Сехун сразу понял, речь уже пойдет не о нем, и даже не об их общих, старых знакомых, окончательно исчезнувших со страниц реальной жизни. Но и эту загадку он разрешил быстро, как только к вышедшему на небольшую сценку писателю посыпались вопросы. Прикрыв книгу, заранее запомнив страницу, Сехун с толикой грусти зацепился взглядом за сильно похудевшую фигуру писателя, облаченного, как какой-то гот с кладбища, в одну черную одежду, что только подчеркивала худобу и усталость на совершенно пустом лице. Отрешенность и фальшивая ухмылка на лице отзвуком отдалась внутри Сехуна, напоминая о том, каким был и остается человеком Чонин, раскрытый перед Сехуном чуть более, чем полностью, даже сам того не желая. Горечь затапливала все внутри, заставляя старые мысли о том, поступали ли они правильно тогда, вновь вертеться водоворотом в голове. И пока Сехун в задумчивости стоял, в пол-уха слушая вопросы и ответы, в его голове складывалась общая картинка о книге, о главном персонаже, и о том, кто послужил его протеже, формулируя в мыслях один единственный вопрос, который никто не задавал. Словно в дурмане, не осознавая, что делает, Сехун поднял руку, после того, как Чонин ответил на последний вопрос, прозвучавший из зала. Люди перед ним расступились, пропуская к нему менеджера зала с микрофоном в руках, готового озвучить на всю аудиторию вопрос Сехуна. - Здравствуйте, меня зовут О Сехун, - повторяя шаблон начала вопроса с других читателей, Сехун сжал до побеления костяшек переплет книги, натягивая на лицо уверенную улыбку. – Я еще не читал книгу, успев прочитать сейчас лишь пару первых страничек, но после некоторых вопросов читателей Вашей книги, у меня сложилась вполне понятная картинка о сюжете. У меня лишь один вопрос, у персонажа в этой книге был прототип, или это полностью выдумка автора? Как я понял, главный герой кончает жизнь самоубийством в третий раз, - тут Сехун на секунду умолкнул, бросив многозначительный взгляд в сторону замершего на месте Чунмена, - и меня интересует, почему автор позволяет ему умереть только на третий раз. Если у него есть прототип, который действительно умер на третий раз, то мой вопрос совершенно глупый, но если выдумка – объясните почему? Я, к сожалению, не врачеватель человеческих душ, а лишь обычный хирург, сшивающий тела этих несчастных самоубийц, прыгающих с четвертых этажей, но меня интересует сторона психологии и хотелось бы узнать точку зрения автора. Спасибо, - слегка поклонившись после свой речи, Сехун отдал микрофон удивленному менеджеру, улыбаясь шире на растерянно-испуганное лицо Чонина, который явно хотел вскочить, наплевав на собравшуюся аудиторию, и схватить его за локоть. - Вы же не читали книгу, так откуда знаете, что персонаж упал с четвертого этажа и выжил лишь благодаря золотым рукам хирурга? – раздался шепот стоявшей рядом молодой девушки, обращавшейся к Сехуну. - Верно, не читал. Но я наперед знаю почти весь сюжет этой книги, - с мягкой улыбкой, но не шепотом, отчего его слышали и другие рядом стоявшие люди, ответил Сехун. - Что? Вы экстрасенс, что ли? – надувшись, девушка фыркнула, недоверчиво глядя на физиономию врача. - Да нет, я всего лишь хирург с теми золотыми руками из этой книжки, - улыбнувшись напоследок, Сехун развернулся на пятках, не дожидаясь ответа на свой вопрос, и вышел из зала, опьяненный какой-то неведомой эйфорией. Чонин отстраненно пялился в стену напротив, полностью игнорируя хождения вокруг да около Чунмена, который напугано и нервозно крутился рядом, не зная, что сказать после всего случившегося. Он и сам опешил, когда увидел, у кого в руках оказался микрофон. В голове тревожным колоколом звучала тревога, и редактору хотелось скукожиться до размеров крысы, лишь бы не ловить одновременно пустой и злой взгляд писателя. После этой идиотской автограф-сессии, Чонин не произнес ни слова, и на все вопросы Чунмена отвечал лишь холодным молчанием и тяжелым взглядом черных глаз. Сжимая заледеневшие от напряжения руки в кулаки, Чунмен нервно проглотил комок в горле, ощущая увеличивающиеся в геометрической прогрессии чувство вины, из-за того, что вся эта идея была на его совести. И что Чонин был совершенно прав, что ничем хорошим это не закончится. Но Чонин был прав, на самом деле, два раза. Все вопросы и Сехун, как апогей этой встречи, закончились отвратительно плохо не только для Чонина, но и для Чунмена тоже. Почему-то, занимаясь организацией и плескаясь во всеобщем ажиотаже, редактор совершенно не подумал, не вспомнил даже, что все вопросы по книге будут вопросами о нем самом. О том, что Чонин думает о своем персонаже, который стоял внизу сцены, подпирая ее край, почему так разрисовывает его жизнь, и какой вообще смысл во всей этой дурацкой истории. «Это история о человеке, который отчаянно бил окно своего выхода, но никак не мог разбить». Но вопрос Сехуна окончательно выбил из колеи шаткую конструкцию Ким Чунмена. Какая ирония, тот, кто вытащил его из бездны, подарив еще один шанс на жизнь, сам же подтолкнул его обратно путем обычных слов, которые, казалось бы, звучат каждый день всегда и везде. Почему, да зачем. И правда, почему в его книге Чунмен на третий раз все-таки умирает? Почему в реальности Чонина, Чунмен предпринимает третью попытку, о которой Чунмен всерьез даже не задумывался, ограничиваясь обычным нытьем «хочу сдохнуть». Возможно, Чонин хотел этого? Чунмен не понаслышке знает, как человеческая душа, только вкусив запретный черный плод, будет стремиться к нему до самой смерти. Чунмен слишком хорошо понимает черную сторону Чонина, которая ни капли не делает его простым человеком, который написал просто для того, чтобы было так, чтобы было больше драматизма и всеобщего одобрения публики, лишенной смертельных зрелищ о страданиях. Поэтому Чонин не хотел, чтобы Чунмен читал ее? - А ведь он задал действительно мудрый вопрос, о котором я сам не подумал всерьез, - задумчиво изрек Чунмен после часовой тишины. Чонин метнул взгляд в сторону сидящего в кресле редактора, но ничего не ответил. - Действительно, почему я умираю? Для тебя сейчас я ходячий труп? Чонин ответил не сразу. Прошло, наверное, минут пять, а может и все двадцать, никто из них не отслеживал. Но сейчас Чонину хотелось выговорить все, что наболело, прячась в молчаливой тишине писателя, и тщательно подобрав все слова, совершенно не думая о последствиях, он вылил все свое мнение, как холодный ушат на голову Чунмену. - Да, черт возьми. Ты не сейчас мертвый, ты был им с самого августа, призраком мельтеша перед глазами. Ты был им с самого начала, неудачно покончив с собой. Ты долбаный мертвец, которого кидает из стороны в сторону, отчего это выглядит жалко. Поматросил и бросил своего психиатра, не попытавшись даже понять его. Да он врач, да он видит в тебе своего пациента, потому что чертовы издержки профессии, но он о тебе заботился, он волновался и желал лучшего. Он хотел, чтобы ты был счастлив. А что ты? Он даже пошел за тобой, в первый раз ты его выставил. Во второй раз его встретил я, пока тебя не было. И знаешь что? Я разочарован. Я чертовски разочарован в тебе, Ким Чунмен! Потом, я сотни раз говорил тебе, что я ненавижу толпу, я ненавижу, когда людей вокруг меня слишком много. Но ты даже не посчитался с моим мнением, решив все по-своему, как чертов эгоист, потому что тебе самому так казалось правильным. И теперь, когда ты обжегся от человека, который в сотни раз правильнее тебя, который всегда был чертовски прав, сколько я себя помню, ты, конечно же, опять запоешь свою чертову песню о том, что все просто ужасно и надо умирать. Скажи, докажи мне, что я не прав?! - Да, ты прав, - сглотнув, с растерянной улыбкой улыбнулся Чунмен, глядя куда угодно, но только не на беснующегося писателя, вскочившего со своего кресла. – Я все понял. Извини, что не посчитался с твоим мнением и все испортил. Извини за то, что я такой ужасный человек, который… - Ой, вот только не начинай, прошу тебя! Чертыхнувшись, Чонин схватил пачку сигарет, лежащую на столе, безжалостно смяв ее, и стремительно исчез из кабинета, оставив Чунмена наедине с собой и со своей назревающей истерикой. Распахнув настежь окно, Чонин облокотился о подоконник, позволяя ледяному декабрьскому воздуху гонять мурашки по телу. В голове еще пылал ураган огнями взорвавшегося Везувия, а в сердце уже начинали тлеть первые пепельные окурки, заставляя писателя пожалеть о том, что наорал на Чунмена, который, и правда, не мог ничего поделать с самим собой. Если бы мог, то так долго это состояние бы не продолжалось. Судорожно затянувшись, Чонин трясущимися руками держал сигарету, второй приобнимая себя за локоть. Он ощущал, что должен срочно извиниться и, хоть как, поцелуями, слезами или теми же словами убедить Чунмена, что все в порядке. Все обязательно будет в порядке, это просто перевалочный пункт в их отношениях. Что все наладится, и такие склоки бывают. Что это вовсе не страшно, потому что с Сехуном Чонин ссорился намного страшнее этого. Но для начала ему нужно выкурить три-четыре штуки и успокоиться самому. Краем уха он услышал, как щелкнула ручка ванной, говорящая, что Чунмен спрятался в ней, судя по всему, пытаясь умыть собственное лицо от слез. Закусив губу, Чонин откинул голову назад, пару раз стукнув ею о стену кухни, проклиная себя на чем свет стоит. - Блять, - прошептал он, оседая на пол, и вцепляясь пальцами в свои волосы, затушив окурок о кафельную холодную плитку. Все тело пробирал озноб, но Чонин не решался встать и нарушить покой Чунмена, пока в ванной журчала вода. Но время тикало, тело совсем окоченело, и писатель просто устал ждать, прогнав сотни раз, как заевшую пластинку, свои слова в качестве извинения. Вытянув седьмую по счету сигарету, Чонин с кряхтением поднялся с пола, направляясь к двери ванной. - Чунмен, - постучал он в дверь, прислушиваясь к звукам внутри. – Чунмен, пожалуйста, извини. Я перегнул палку, да. Пожалуйста, выйди, мне нужно тебя обнять и все объяснить еще раз. Чунмен? В ответ ему была тишина и журчание воды из-под крана, заставляя чувствительного до плохих ощущений Чонина невольно напрячься и сильнее постучать в дверь. И когда, так и не дождавшись ответа, писатель обозленно дернул, как он считал закрытую на замок дверь, ручку – та поддалась, пропуская его внутрь светлой ванной. Сигарета выпала изо рта писателя на пол, безвольно откатившись в сторону. Глаза болью резала белизна, по которой расплывалось красное небольшое пятно, валявшая рядом бритва и вспоротое утонченное запястье. «Блять». Спускаясь к ресепшену за необходимыми бумагами, Сехун оторопело затормозил, во все глаза уставившись на осунувшуюся фигуру Чонина, которого он стал встречать слишком часто. В последний раз – вчера. Невольно подумав, что после вчерашнего писатель выпытал у Чунмена адрес больницы и пришел по его душу, что теперь Сехуну просто не отвертеться, он осторожно подошел ближе, прося медсестру подать ему нужную папку. Как и планировал врач, Чонин обернулся на голос, но последующей реакции, которую от него ждал Сехун, не последовало. Писатель лишь мягко улыбнулся и поздоровался, продолжая заполнять какой-то бланк. - Чонин? Что ты тут делаешь? – с той же осторожностью начал Сехун, гонимый непреодолимым любопытством, которое, как он ощущал, сейчас сыграет с ним злую шутку. - Пришел проведать Чунмена, да и самому записаться на прием. - А что с Чунменом? – удивился Сехун, но заметив синяки под глазами и убитую улыбку человека, которого когда-то любил всем сердцем, отчего знал всю его подноготную, быстро догадался, округляя от ужаса глаза. – Погоди, то есть вчера… - Нет, это я виноват. Накричал на него, вот он и сорвался. Ему сделали переливание крови, сейчас он в каком-то подобии комы или чего-то там, я не очень понял. Но врачи говорят, что скоро он придет в себя. - О господи, какой ужас, - ахнул Сехун, прикрывая рот серой папкой с бумагами, резко позабыв обо всем, о чем думал секундой до. – А ты чего? - Да просто неважно себя чувствую, а Чунмен постоянно подгонял меня записаться. Вот я и совмещаю оба дела сразу. Он в сто девятнадцатой палате, если ты хочешь его навестить, - кивнул Чонин напоследок, и, забрав направление, ушел прочь в сторону лестницы, не занимая больше времени у Сехуна. Тот остался стоять на своем месте, как громом пораженный, отчаянно пытаясь уложить в голове то, что Чунмен в третий раз совершил попытку суицида, и, кажется, вновь неудачно, а заодно то, что Чонин не пытается схватить его, тем самым вороша прошлое, как это было до этого. Однако, работа не стояла на месте, подталкивая доктора в спину. На три часа была назначена операция, и Сехуну нельзя было думать о чем-то лишнем, но он никак не мог сосредоточиться, впервые так сильно переживая. Это не укрылось от интерна и медсестер, которые были в тот момент рядом, заставив почувствовать доверху еще укол вины за свою некомпетентность в работе. Прикусив себя за палец, он попытался сосредоточиться, совершенно не подумав, что укусы за палец – его старая привычка, когда между ним и Чонином начинало пахнуть паленым. Через три часа, устало вздохнув, Сехун упал на стул в своем кабинете, желая лишь разреветься от того, что к нему вновь вернулась та старая слабость, когда он совершенно не знал, что ему делать, как быть и как спасти ситуацию, которая совершенно верно выходила из-под контроля. Тогда Сехун не высыпался, просыпая пары на последних курсах медицинского университета, прячась лишь в звуки своей любимой музыки, лишь бы горячая реальность не так сильно жгла. Теперь Сехун не подросток, а молодой врач, который уже заслужил уважение благодаря своим успехам и трудолюбию. Но чувство слабости никуда не девалось. Передохнув с полчаса, он поднялся на два этажа выше, находя палату номер сто девятнадцать, краешком глаза заглядывая внутрь. Чунмен лежал, такой же бледный, как больничное постельное белье. Светлые волосы слабо контрастировали с подушкой, и все казалось каким-то слишком заоблачным, будто сон. Левая рука парня была перебинтована, а в сгибе локтя торчала игла капельницы, обеспечивающая сейчас Чунмену жизнь. Сехун как-то неровно выдохнул, резко закрывая глаза, и пытаясь повернуть время вспять, когда еще можно было представить, что Чонин все выдумал, чтобы поиздеваться над ним. Чтобы отомстить за вчерашнее. Сехун чувствовал болезненные уколы вины за то, что сказал все это вчера. Он был более, чем уверен, что именно его вопрос привел к ссоре писателя и редактора, отчего Чонин, имея вспыльчивый характер, который тщательно скрывался за семью замками, наломал дров и Чунмен сделал то, что сделал. Вернувшись в свой кабинет, Сехун устало снял белоснежно чистый халат, словно в тумане собираясь домой. Книжка Чонина лежала наполовину прочитанная в сумке, но, садясь в автобус к окну, Сехун даже не смог раскрыть ее, лишь прислонившись к холодному стеклу. В голове проносились рассуждения о том, что автобусы – как человеческие жизни, перед глазами маячил красный молоточек и наклейка аварийного выхода, и Сехун чувствовал себя как никогда паршиво. Хотелось просто уснуть и притвориться, что вся его жизнь страшный сон, со всеми этими криками боли, смертями и слезами пациентов. Но, к сожалению, все это было правда, и Сехун, как никто другой это понимал, изо дня в день окунаясь в эту удушающую атмосферу. Через неделю Чунмен, наконец, пришел в себя, но напрочь отказывался говорить, когда понял, что все еще живой, и лишь часами смотрел куда-то в сторону совершенно бессмысленным взглядом. В то же время Сехун начал часто замечать Чонина в коридорах больницы, но подойти и спросить, что да как, либо не доходили руки с ношением по работе, либо Чонин стремительно от него ускользал. Всю неделю Сехун прожил в состоянии какой-то апатичной эйфории, толком не отдавая себе отчета, что происходит и куда все катится. Просто жизнь шла дальше своим чередом, и его мысли сейчас – всего лишь лишняя трата времени. Зайдя во время перерыва к Чунмену, Сехун осторожно присел на стульчик рядом, с некой горечью глядя на это опустошенное и отсутствующее лицо, пытаясь заново понять, почему этот замечательный и красивый человек так отчаянно хочет свести счеты с жизнью. И почему эта жизнь до сих пор не прерывается, несмотря на три попытки. - Я, конечно, не психолог. Я знаю мозг и принципы его работы, но я не могу знать и лечить то, что происходит внутри. Но я искренне пытаюсь понять, почему? – Сехун тяжко вздохнул, впервые заговорив с Чунменом с тех пор, как тот пришел в себя. – Я ничего не могу с этим поделать, но после всего тебя отправят в клинику. Прости. Чунмен все также продолжал молчать, даже не повернув головы в сторону говорящего, медленно моргая и не отрывая взгляда от незримой точки на стене. Сехун прикусил губу, не решаясь продолжать односторонний разговор, и неловко погладив ладонью Чунмена по голове, встал со стула, возвращаясь в пустынные коридоры четвертого этажа больницы. - Эй, доктор-золотые-руки О! Сехун резко обернулся, спустившись на первый этаж, и заметил приветливо улыбающегося Чонина, идущего, судя по всему, с очередных анализов. С удивлением Сехун отметил, что уже не хочет избегать Чонина всеми правдами и неправдами, поэтому улыбнулся в ответ, приглашая в свой кабинет, аргументируя тем, что им есть, что обсудить. - После полного выздоровления, его запихнут в клинику. В лучшем случае они его выпустят через год, если все будет в полном порядке. Но я даже не знаю, что предполагать. У него нет совершенно никакого стремления к жизни. И, хотя это непрофессионально, мне все чаще начинает казаться, что смерть – это все, что действительно нужно, чтобы ему помочь. - Ты так считаешь? – устало вздохнув, Чонин присел на стул напротив стола Сехуна, отводя опечаленный взгляд в сторону. - Я знаю, что это неправильно. Но ты видел его глаза? - Видел, да. Я тоже сомневаюсь, что даже самая лучшая клиника сможет поставить его на ноги. Но тогда, когда ему было еще девятнадцать, они все же поставили. Он был абсолютно нормальным, пока не… - «Пока не» что? - Пока не прочитал «Дороги». - О. Сехун пораженно замер, устремляя взгляд куда-то внутрь себя, прекрасно помня эту книгу, которую читал взахлеб хотя бы потому, что она была написана спустя пару месяцев после того, как они с огромным скандалом расстались, нанеся минные дыры внутри друг другу. - Ирония, правда, мы с тобой во второй раз довели его до этого, - ухмыльнулся Чонин, откидываясь на спинку стула и вперив взгляд в потолок. - А ты сам что? Довольно часто начал мелькать в больнице. Что-то серьезное? - А да ерунда всякая, не беспокойся. Скоро пройдет, - отмахнулся Чонин, улыбаясь потолку. В воцарившейся тишине тикали лишь настенные часы, продлевая некоторую щемящую неловкость между ними. Сехун замялся, желая как-то продолжить маломальский разговор, но все темы, как назло, крутились вокруг прошлого. В голове то и дело вспыхивали отрывки и детали, напоминая всю ту странную картину их отношений, где он был каким-то боязливым и задумчивым мальчишкой с непоколебимой верой в лучшее, но страдающий от какой-то непроходимой грусти, а Чонин – энтузиаст и просто одержимый своими историями, которыми они вместе жили, пока Чонин не стал зависим от него, Сехуна, и от собственного воображения, перекрывшего всю реальность. - Сехун, - нарушил тишину Чонин, не отрывая взгляда от кристально белого потолка. – У меня к тебе одна просьба. Я знаю, что ты сейчас встанешь на дыбы, но я прошу тебя. – Чонин вернул голову в исходное положение, со всей серьезностью глядя на врача, отчего тот весь напрягся. – Это все, что мне нужно. Потом я навсегда от тебя отстану. Просто один день, дай мне его. - О чем ты… - Ты понимаешь, о чем я, - горько улыбнулся Чонин. – Ты единственный, кто всегда понимал меня с полуслова. Пожалуйста, Сехун. Один день и ночь. И я исчезну, перестану изводить тебя. - Но Чонин, - вздохнул Сехун, вновь прикусывая палец от нервов, чувствуя, что сейчас сорвется, и давно позабытая истерика вновь затопит его разум. - Я понимаю. Но, пожалуйста, пойми. Сехун. Пожалуйста. – Чонин вскочил с места, цепляясь до болезненной рези в запястья Сехуна, рывком поднимая его с кресла и прижимая к себе. – Это единственное, что мне нужно. Последняя моя просьба у тебя, у жизни. Большего мне ничего не надо. Только это краткосрочное время. Сехун весь задрожал, ощущая горячие импульсы от прикосновения чужой кожи к своим запястьям, и позабыл, как дышать, вновь видя эти подернутые каким-то непроизносимым безумием эбонитовые глаза настолько близко. Хотелось закричать, что нет, все кончено, чтобы Чонин перестал наносить ему шрамы, но ноги подкосились, а давно позабытая близость вернулась в душу, отрубая разом все функции, делая Сехуна неспособным отказать. - В этот понедельник. На пересечении третьего квартала и магазина виниловых пластинок. Ты помнишь это место. В одиннадцать утра. Я знаю, что у тебя в этот день выходной. Утром следующего дня я отпущу тебя на работу, и ты сможешь жить дальше, не беспокоясь, что я приду снова и буду ползать у тебя пред коленями, прося о таком. Хорошо? Горячее дыхание опаляло Сехуну губы и подбородок, заставляя задрожать сильнее и лишь кивнуть, перестав воспринимать происходящее за реальную монету. Радостно улыбнувшись, Чонин прижал руками Сехуна вплотную к себе, обхватывая за тонкую талию в идеально белом халате, и целуя эти слегка припухлые, нежно-розовые губы, которые преследовали его все годы, как самый страшный ночной кошмар. Чонин целовал, как отчаянный утопающий, выдирая из легких Сехуна остатки воздуха, а тот, в свою очередь, с каким-то поражением осознавал, что за улыбкой Чонина секунду назад, до поцелуя, стояла какая-то разбитость и смирение с чем-то, чего Сехун понять не мог. Закрывшись от холодного мира вокруг наушниками, Чонин как-то безмятежно следил за серым и неприступным небом, вновь ощущая себя двадцатилетним подростком, который только вступил во взрослую жизнь, творя ошибки на каждом пути, но все также наслаждаясь каждым моментом и мечтательно подмечая все детали. Неторопливо бродя по асфальтированным пешеходным улочкам крупного города, он теребил в оледенелых без перчаток пальцах серый плеер, прослушивая на рандомном произведении G-Dragon – Window, и с усмешкой отмечая, что спустя столько времени, наконец, слушает не иностранную музыку, а отечественную. На языке до противно крутились «This might be the last time I say goodbye», вгоняя задумчивого Чонина в состояние некой отрешенности. Месяц назад Чонин понял кое-что, что заставило его полностью измениться, но он даже не старался привыкнуть к себе новому. Он просто был, и пока был – продолжал думать, переживать и чувствовать, то, что не смог искоренить из себя спустя года. - Я думал, ты не придешь, - разбито улыбнувшись, Чонин, не церемонясь, резко обнял замершего на пустынном перекрестке Сехуна, заметно нервничающего и дрожащего от холода, пока вокруг в медленном танце падали снежинки. – Я неописуемо рад, ты знаешь, да? - Как я мог не прийти, когда ты так упрашивал меня? – тяжко вздохнул Сехун, осознавая, что сам подписал себе смертный приговор, стряхивая снежинки с темной макушки писателя. – Ты такой ребенок, до сих пор. - Я люблю тебя, - лишь пробурчал Чонин, утыкаясь в плечо человека, которого желал всегда и все время, без которого задыхался и умирал изо дня в день, пока все чувства не притупились под гнетом черной апатии и усталости. – Пойдем. Схватив Сехуна за руку, он, словно вернувшись на шесть лет назад, легкой пробежкой потащил ничего не понимающего Сехуна, смутившегося таким резким и неожиданным признанием, когда вроде бы все было трижды забыто, за собой. По пути Сехун догадался, куда Чонин его ведет – в ту самую квартиру, в которой он обрабатывал ему голову; он не сопротивлялся, но прекрасно осознавал, что сейчас совершит еще одну грубейшую ошибку за свою жизнь, потому что наперед знал, что позволит Чонину. Все, чего тот захочет. На эти день и ночь он просто вернется в прошлое, мастерски отыграет свою роль, будто шести лет никогда и не было, а он до сих пор студент медфака, который отчаянно путается в своих чувствах и в своей жизни. Стоило только двери громко захлопнуться за ними, Чонин не стал терять ни секунды, ощущая всей душой покорность Сехуна, вжимая его в стенку коридора и припадая горячим дыханием к искусанным за последние дни губам. Голова нудно гудела сиреной, не желая даже на секунду поверить, что все это взаправду – и вот он, его любимый и призрачный Сехун снова в его объятиях, пытается глубоко вздохнуть, но неизменно задыхается, отдаваясь полностью. Крадя вырвавшееся хрипловатым голосом «Чонин» в поцелуй, Чонин с болью ощутил мокрые и холодные слезы на чужих щеках, от которых в голове до сих пор, как настенные часики с кукушкой, тикала фраза из песни, понимая, что все, что сейчас происходит одно сплошное отчаяние. Он, как утопающий, цеплялся за свою старую, тлеющую нескончаемым фитилем, любовь, и ему самому хотелось разрыдаться от того, как больно все раздирало внутри. Но он лишь продолжал исступлено целовать податливые губы, щеки, шею, оставляя укусы и до боли в костяшках сжимая хрупкие, такие знакомые и позабытые плечи. Спотыкаясь, неровно и медленно они перемещались с коридора до спальни. Не желая отрываться ни на секунду, Чонин совмещал раздевания с поцелуями молочной кожи стройного и желанного тела, трелью смеясь в губы, растянутые в разбитой улыбке. Языком слизывая дорожки не прекращаемых слез, он смеялся вслед Сехуну, не понимая, почему так выходит: хочется плакать – и ты плачешь, но вместе с этим смеешься. Почему от боли становится так смешно. Тело Сехуна, казалось бы, навсегда позабывшее прикосновения этого человека, встрепенулось, с щемящей нежностью и отдачей поддаваясь на все ласки; Сехун ощущал то позабытое желание врасти в Чонина кожей, зацепиться так, чтобы навсегда, внутри. С опозданием, Сехун понял, что у него это получилось еще тогда в прошлом, когда он, не обращая должного внимания, услышал нескончаемый поток «люблю», чередующийся с поцелуями чуть выступающих ребер, пупка и торчащих подвздошных костей. Раздвигая ноги и обхватывая ими поясницу писателя, Сехун отчетливо понял, что вновь с головой погружается в его одержимость, черную и не щадящую чувств. Только теперь, в этот самый миг, это становится не столь важным. Согревшиеся пальцы Чонина, кажется, достают везде, по памяти исследуя заново любимое тело, пока сам писатель, зажмурив глаза, уткнулся лбом в плоский бледный живот, жадно вдыхая дурманящий запах возбужденной кожи. С уничтожающим удовольствием Чонин ловит каждый вздох и стон Сехуна, распластавшегося на кровати. Глаза его были прикрыты кистями рук, волосы растрепались по всей подушке, и все это было так знакомо для сердца, что Чонину казалось – он сейчас захлебнется. Медленно входя, Чонин с наслаждением наблюдал, как красивый рельеф реберной клетки выступает в такт его движению внутри из-под молочной нетронутой кожи, когда Сехун выгибался вперед, насаживаясь глубже. Всех толчков, переплетений рук, горячих поцелуев и сбившегося дыхания – всего этого было слишком недостаточно, за секунду до пропасти, которой оба страстно желали, лишь бы перестать чувствовать и сходить с ума от этого букета. Обхватывая Чонина за шею обеими руками, Сехун прижимался к нему всем телом, со слезами на глазах не осознавая, какого черта все происходило и происходит так умертвляюще для чувствительной души человека, способной любить и быть зависимой от чьих-то прикосновений. - Ты просто не представляешь, как я до сих пор люблю тебя, - шептал Чонин, не прекращая планомерных толчков ни на секунду. - Как одержимый, - в такт полу-прошептал, полу-простонал Сехун. – Как чертовски больной человек, об которого только и можно, что обломать все свои крылья. Разрядка настигла внезапно, заставляя мокрые от пота пальцы соскользнуть с плеч, уткнувшись головой в подушку. Чонин проглотил его стон, толкаясь внутрь скорее уже импульсивно, и резко меняя их положение. Дрожа от перенапряжения и переизбытка чувств, Сехун медленно поднимается, садясь Чонину на бедра, отчего сам насаживается чуть глубже, не успевая закусить губу, чтобы предотвратить громкий стон. Наверное, так правильно. Полулежать на Чонине, подмахивая бедрами, пока эти ритмичные движения не доведут до полного исступления. Наверное, это то, что было между ними действительно всегда правильное, что они по глупости выпустили из клетки на холодную и отчужденную свободу. Говорить об этом сейчас уже было бесполезно. После второго раунда, они провалились в беспокойный сон, переплетенные всеми конечностями, качая тепло между собой. И только спустя час с лишним Сехун невольно распахнул глаза, просыпаясь, и глядя на беспокойное, нахмурившееся лицо Чонина рядышком, совсем под боком. Там, где даже в снах нельзя было мечтать. Касаясь совсем невесомо съехавшей на глаза челки, убирая ее наверх, Сехун с неудовольствием услышал едва подавляемый кашель, непоколебимо рвущийся наружу. Проведя большим пальцем по гладкой щеке, доктор бесшумно встал с кровати, тенью ускользая из комнаты в сторону кухни. Тело он ощущал каким-то невесомым чувством, морщась от непривычки, и набирая в стоявшую подле чашку обычной фильтровой воды. На столе стояла стеклянная пепельница, напоминая Сехуну о старых препираниях по поводу сигарет. Горько усмехнувшись, Сехун пришел к выводу, что все вокруг здесь будет напоминать ему о прошлом, даже несмотря на то, что этой квартиры Сехун не знает. Он ей чужой. Впрочем, это не мешало Сехуну зайти глубоко-глубоко на дно своих размышлений. Опустившись нагишом на пластмассовый табурет, он поджал под себя одну ногу, облокотив голову об острую коленку. Все это было таким неправильным, что хотелось плакать. Он ощущал себя потерявшейся в сетке бабочкой, которая никак не могла упорхнуть, путаясь все в том же без остановки. И как бы он не хотел подавить в себе горечь, что Чонин – чертов эгоист, попросил об этом дне и ночи, даже не подумав, насколько Сехуну будет больно снова заставить себя поверить, что машины времени не существует, и все, что сейчас происходит – лишь дневная прихоть затуманенного разума, та незримо присутствовала внутри, готовая вот-вот коршуном наброситься на свежее мясо. Тишину и горечь его размышлений нарушило легкое поскрипывание пола на чужие шаги, а потом и холодный нос, утыкающийся ему в торчащие из-под тонкой кожи худого тела позвоночные отростки. Чонин уселся на пол, прислоняясь лбом к чужой спине, нутром ощущая то, о чем думает Сехун. В такие минуты это не нуждалось в озвучке – оно ощущалось на каком-то внутреннем уровне, от душевной и физической связи двух тел. - Ты жалеешь, да? - Да, есть немного, - выдохнул Сехун, отклоняя голову чуть вбок. - Прости. Сехун же ничего не ответил, облокотив локти о столешницу, и закрывая ладонями глаза. Непрошенные слезы вновь раздирали горло подкатывающими страданиями, которых Сехун не хотел, а теплые и нежные губы ненадолго вновь коснулись позвонков, заставляя продрогнувшее тело покрыться мурашками. - Сехун, - руки Чонина ядовитыми змеями обвились вокруг шеи, пока тот навалился сверху, прикрыв глаза. – Прости. Правда. Просто…Это так больно. Любить тебя так больно. Особенно понимая, что все это сказка без обратного конца, без счастья на конечной остановке. Но я не могу выбросить эти чувства, как какой-то ненужный мусор на помойку. Я пытался, все время пытался, но не могу. Я не смогу описать, даже несмотря на то, что признанный писатель, все те чувства, которые я испытал сейчас, зайдя на кухню и увидев тебя, а не свои галлюцинации о том, чего не может быть. И хотя это на один день, я все равно счастлив. Да. Пожалуйста, не плачь. Сехун? Режущие, как тонкое лезвие ножа, поцелуи собирали текущие по бледным щекам слезы, заставляя Сехуна захлебываться от чувств и надрывных рыданий. Все, что он мог – вцепиться в Чонина, уткнуться лбом тому в плечо, и просто плакать о том, о чем не смог выплакать давно, не щадя себя ни на секунду. - Просто. Прекрати. Чонин слабо кивнул, крепче обнимая сотрясающееся от слез тело. - Не надо. Просто давай займемся тем, чем должны. Это проще, чем все эти слова и чувства. Просто… Сехун продолжал шептать. Сехун продолжал поддаваться, не заботясь о том, что потом будет сложно. Сехун продолжал дышать Чонином, пока их время не истекло. Сехун продолжал ненавидеть Чонина всей своей маленькой и глупой душой. - И все-таки, - произнес Сехун, кутаясь глубже в шарф, пока тело сохраняло тепло от горячего утреннего кофе, разворачиваясь к Чонину на перекрестке третьего квартала и магазина виниловых пластинок. – Я жду объяснений. - Все просто, прелесть моя, - улыбнулся Чонин, пряча руки в карманах. – Ты был нужен мне всю жизнь, но тебя не было. Я исчезну. Уйду далеко-далеко отсюда, чтобы не травмировать ни тебе, ни Чунмену жизнь. И на прощание мне не хватало лишь тебя. Ты уже устал это слышать, но я правда люблю тебя. Вот, - Чонин достал что-то из кармана, вкладывая его в ладони Сехуна. С сомнением раскрыв их, Сехун обнаружил свой собственный плеер, который он оставил тогда у Чонина. Растерянно окинув Чонина взглядом, Сехун молча спросил о том, зачем Чонин вернул его ему. - Просто так. Хотел поблагодарить тебя за музыку, и за то, что весомая часть тебя, все равно, все эти годы оставалась со мной. Пора ему вернуться к своему хозяину. Там, правда, появились новые песни, но, думаю, они тебе понравятся. А еще, - спохватился Чонин, касаясь легкой ладони Сехуна, продлевая последний миг прикосновения к нежной молочной коже. – Помнишь тот момент, когда у нас все пошло наперекосяк? - Чонин… - Я тогда сказал, что курю не ради понтов или утешения разгулявшимся нервам, а лишь для того, чтобы умереть. Ты разозлился, потому что я правда пыхтел, как паровоз, и это не смахивало на шутку. Но суть и заключалась в том, что это была именно шутка. Я курил только ради того, чтобы круто и эффектно выглядеть в твоих глазах, несмотря на то, что ты до зубовного скрежета ненавидел сигареты, а не для того, чтобы умереть. А теперь уже поздно. Слишком поздно, - Чонин угрюмо рассмеялся, скрывая влажный блеск в глазах за узкими щелочками морщинок, расплывшихся солнечными лучами от улыбки. – У меня осталась лишь одна последняя просьба. Если ты вдруг случайно узнаешь, куда я ушел – не говори Чунмену. Хорошо? Улыбнувшись напоследок, и нахально украв один последний и короткий поцелуй, Чонин развернулся и пошел обратно в сторону своей квартиры, оставляя Сехуна одиноко и пораженно стоять на перекрестке, пытаясь переварить все, что произошло за последнюю минуту. Пытаясь поставить окончательную точку. Потеребив в руках свой старый плеер, Сехун надел наушники, с замиранием сердца погружаясь в старые мысли и впечатления от песен, которые были спутниками его будней в то время. После Чонина в плеере остались настройки личного эквалайзера и рандомного воспроизведения, который переключил ему песню на Mad Soul Child – Breathe, когда доктор вновь очутился в автобусе, рассматривая аварийный выход чьей-то жизни. Возможно даже своей. Все, что он ощущал – лишь отпущение и свое глубокое дыхание, которое будто хоронило под пеплом чониновых сигарет все эти воспоминания, чувства и память. Это был и правда, конец. В больнице жизнь продолжала течь неизменным потоком, в котором уже не было Чонина, и не было Чунмена, выписавшегося парой дней назад, которого упекли в клинику, отчего Сехун почти потерял все связи с ним, кроме одной. - Боже, Крис, подожди а?! – вспылил Чанель, несущийся во всю прыть по коридору больницы. – Мне нужно уладить парочку вещей, так что перебьешься. Чертыхнувшись, доктор Пак долетел до ресепшена, сбив Сехуна с ног, отчего папки в его руках разлетелись по полу красивым букетом листьев, доводя и без того нервозного Чанеля до состояния белой горячки. - Чего ты такой нервный-то? – рассмеялся Сехун, помогая коллеге собрать все дела умерших пациентов обратно в стопку. - Да потому что не одно, так другое. Я чертовски устал, именно! И этот негодник не дает мне покоя со своими просьбами, - злобно зыркнув на подошедшего Криса, Чанель выдернул у того из рук папку, не попытавшись даже поблагодарить. Ну, Сехун считал, что дружба бывает разной. И также Сехун считал, что в этот ничем не отличительный от обычного день, ничего ошеломляющего не произойдет. - Красавчик, правда? – кивнул Чанель, вечно шутящий черные шуточки по поводу своей работы в морге. – Я прямо весь засмотрелся, пока вскрывал. И ведь, главное, что за напасть. В последнее время случаи с раком легким заметно участились. А этому хоть бы хны было, легкие просто черные, как шмотки, в которых его нашли. Вот так народ и умирает в двадцать шесть лет, тьфу. Да, я сам курю, но моя профессия такая, что… Эй, вы чего так уставились друг на друга? Чанель выпрямился и озадаченно перевел взгляд с легкой улыбки, самыми уголками губ, Сехуна на опустошенное лицо Криса. Вскинув погрустневший взгляд на психиатра, Сехун понял – Крис знает. - Ну и странные же вы, - нахмурился Чанель, выдернув дело Ким Чонина из рук Сехуна, и заторопился туда, куда и спешил до столкновения. Кивнув Крису, Сехун пошел в сторону своего кабинета. До операции еще целый час, и у него пока есть свободное время, чтобы послушать свой плеер и крутящуюся до сих пор одну и ту же песню. Опустившись в кресло, Сехун прикрыл глаза рукой, не сдерживая убитого смеха, рвавшегося откуда-то изнутри. Такой смех бывает только тогда, когда человек, наконец, понимает то, чего не мог объяснить и расшифровать самому себе, пока в один момент его не осенило. «А да ерунда всякая, не беспокойся. Скоро пройдет». «Я исчезну. Уйду далеко-далеко отсюда, чтобы не травмировать ни тебе, ни Чунмену жизнь. И на прощание мне не хватало лишь тебя. Ты уже устал это слышать, но я правда люблю тебя». «У меня к тебе одна просьба. Я знаю, что ты сейчас встанешь на дыбы, но я прошу тебя. Это все, что мне нужно. Потом я навсегда от тебя отстану. Просто один день, дай мне его». «Это единственное, что мне нужно. Последняя моя просьба у тебя, у жизни. Большего мне ничего не надо. Только это краткосрочное время». «Я курил только ради того, чтобы круто и эффектно выглядеть в твоих глазах, несмотря на то, что ты до зубовного скрежета ненавидел сигареты, а не для того, чтобы умереть. А теперь уже поздно. Слишком поздно». «Если ты вдруг случайно узнаешь, куда я ушел – не говори Чунмену. Хорошо?». - Хорошо, Чонин. Я не скажу ему, я пообещал, - прошептал Сехун, подавляя в себе улыбку от слез.

* Полтора года спустя.

Непроницаемым взглядом Чунмен разглядывал лепестки черных роз, изредка поднося их к носу и вдыхая слабый, призрачный аромат. Небо над головой, будто предаваясь амбивалентным чувствам, было наполовину окрашено грозовыми мрачными тучами, наполовину освещено лучами солнца на кристально голубом участке небесного полотна. Вздохнув, Чунмен лишь продолжал свой неспешный шаг, поднимаясь на небольшую гору. Две розы непрестанно ранили тонкие бледные пальцы, но Чунмен не обращал на это ровным счетом никакого внимания, ставший совершенно нечувствительным к боли. В конце не выложенной асфальтом, опустелой дороги находились ворота из кованой решетки, с оформленными в европейском стиле наконечниками, пропустившие Чунмена внутрь заросшего сада, такого же пустынного, как и вся местность вокруг, вдали от города. Проходя мимо пары рядов, Чунмен внимательным взглядом считывал надписи, пока не остановился у нужного надгробия, тяжко опускаясь на корточки, и, разбавленным на удивление и беспричинную радость, взглядом уставился на надписи надгробного камня. - Ким Чонин, ты, правда, неисправим, - хмыкнул Чунмен, усаживаясь поудобнее напротив камня, скрестив ноги. – Ярый любитель черного цвета и ненавистник толпы. Не удивительно, что ты похоронен в таком захолустье среди, - Чунмен обернулся, чтобы пересчитать парочку могил позади него, - среди всего лишь шести людей. Уложив черные розы возле надгробной плиты, Чунмен выудил из кармана пачку черного данхилла, прямо там же раскрывая ее и выуживая лишь одну сигарету. - Ты же не против? – спросил он, кладя оставшиеся сигареты из пачки рядом с розами, а от той единственной вытащенной затягиваясь, выпустив сизый дым прямо на серый безучастный камень. Помолчав пару минут, пока сигарета не была скурена до самого фитиля, Чунмен в задумчивости возвел глаза к этому странному небу, которое будто сомневалось, оплакивать ему или радоваться в сей печальный момент. - Сехун так отчаянно не хотел мне говорить, что с тобой, отнекиваясь, что не знает. Но, видишь, я все равно узнал, правда, не у него. Наверное, ты его об этом попросил, а он, как верная женушка, до последнего держал обещание. Я прав? – Чунмен снова рассмеялся, опираясь лбом о подставленную ладонь. – Я был обескуражен. Впервые за все это время, я был действительно обескуражен. Ты же, как писатель моей жизни, прекрасно понимаешь, что творится у меня внутри? Конечно, понимаешь, ты же блядь всегда был чертовски прав. Я лишь жалкий человек, который пытался воспользоваться своим аварийным выходом, пока в автобусе полыхал огонь аварии, но никак не мог разбить его, задыхаясь от гари. А теперь я просто сгорел вместе со своим автобусом, со всей своей гребаной жизнью, так и не сумев разбить это блядское окно. И какая, черт возьми, ирония, что ты – тот, кто не страдал ни депрессиями, ни желанием свести счеты с жизнью, вообще даже не планировал в своем автобусе аварийный выход, умер первым. Безмолвно, никому ничего не сказав, спрятавшись и умерев, как чертова кошка. Закусив губу, Чунмен прикрыл глаза, переводя дыхание. Ему надо было сказать еще многое, прежде чем могло произойти что-нибудь непредвиденное. - Знаешь, тогда, в то время, когда мы были вместе, я постоянно думал о том, что ты – та единственная нить, которая связывает мой воздушный шарик с землей, не позволяя улететь в твое идиотское никуда. Ты был, и я был, привязанный к твоему запястью, как детский ненужный синий шарик. А теперь тебя нет. Блядь. Просто, я до сих пор не могу поверить, что та нахальная улыбка, похотливый взгляд, черная рубашка и сигарета меж губ – лишь плод моих воспоминаний. Теперь уже. Сжав губы вместе до незримой тонкой полосы, Чунмен с горечью ощутил, как по щекам начинают течь идиотские и непрошенные слезы. Внутри все заворачивалось ураганом, вызывая желание лишь надрывно орать на бесчувственный камень, изливая на него всю истерику, просто потому что Чонин мертв. - Какого, твою мать, черта ты умер, сраный писателишка?! Ты обещал мне, что мы будем счастливы, что все наладится, даже несмотря на то, что все не могло наладиться. Ты единственный, кто заставлял меня жить, искать этот ебаный смысл, лазейку, чтобы не разочароваться в своем жалком существовании. Как я без тебя жить должен, Ким, блять, Чонин?! Вскинувшись, захлебываясь от слез, Чунмен со всей одури врезал камню, в кровь разбивая костяшки, потому что внутри все нещадно драло неизбежностью реальности. - Чертов миф, жалкая галлюцинация. Я уже не могу поверить, что все это было реальным. Смех сквозь слезы. Чунмен поднялся с земли, отряхивая джинсы, и зализывая кровь с фаланг разбитых пальцев, намеренно не глядя на могилу Чонина. - А ведь я, правда, кажется, сумел полюбить тебя, хах. Смысл-то теперь об этом говорить? – вздохнул он, возводя глаза обратно к небу, с которого окончательно уплыли грозовые тучки. – Но одно ты мне доказал очень явно. Если ты хочешь умереть, то умирай, как кошка. В одиночестве, никому, ничего не сказав. И, хотя, я знаю, что ты умер от рака, думаю, у тебя был шанс несколько продлить свою жизнь. Но ты воспользовался молотком и своим окном. Да, - Чунмен пару раз кивнул, соглашаясь со своими мыслями. – Ладно, пора прекращать этот односторонний диалог. Прощай, Ким Чонин. Больше мы никогда не встретимся. Спасибо тебе за рецепт смерти, и… Да, я все-таки люблю тебя, сраный умерший ублюдок. Хмыкнув напоследок, Чунмен приятельски постучал по ребру камня, разворачиваясь обратно и выходя из маленького ограждения, поросшего плюшем и мхом. Спустившись обратно к подножию, Чунмен сел за руль купленного на оставшиеся деньги от работы кроссовера, кинув беглый взгляд на черный тряпичный рюкзак на соседнем сидении, где хранились паспорт и билет в один конец до побережья Южной Италии, в неприметную гостиницу, которой было чуждо большое количество постояльцев, на самом берегу моря. Просто потому что, когда ты перегораешь, похоронить тебя может только вода.