Панацея

      На простынях россыпь бурых капель, выцеженных из царапин, и мутные пятна: слюна или сперма. Флок трет их, собирая частицы Эрена под ноготь. Слизывает мертвые лейкоциты и тромбоциты, потемневшие за несколько дней, пока он торчал на студенческой конференции. Безвкусные, если не подключить фантазию. С фантазией у Флока все хорошо. Когда Эрен пришел с засосом, как пользованная девка, он пожалел, что не может прокусить ему сонную артерию.       От воспоминаний рот тянет улыбкой. Трещина расходится и начинает кровить — Эрен разбил ему губу, пока сопротивлялся. Разбил вазу на прикроватной тумбочке, и Флок порезал его осколком вдоль позвонков. Не глубоко — болезненно. Связал веревкой по запястьям и еле сдержал желание выбить иглой имя под ребрами. Эрен — как кристально чистая доза, пущенная пятью кубами по вене, — невозможно остановиться. Невозможно и простить. Сплошное противоречие. Флок хотел растянуть удовольствие, прокоптить на медленном огне, но Эрен принес бензин. Вышло острее и жестче. Жарче. С ним не угадаешь, в какой момент выдержка распустится по швам.       Флок сгребает простыню с легким сожалением, закидывает в мешок поверх сметенного битого стекла. Туда же бросает шелковый плед, привезенный матерью из отпуска на побережье, вымаранный потом и засохшей спермой. Хочет выкинуть что-то еще. Раньше, чем на шее Эрена сойдет укус, в спальне станет одним жильцом больше. Новость-ультиматум он приберег на потом.       Пусть Эрен залижет раны в кондоминиуме без окон, наестся замороженных сырных палочек и примет правильное решение. Приползет сам, как приползал всегда. Флок смотрит на картину — серый индустриальный пейзаж — и сдирает её со стены вместе с гвоздем. Позолота с витиеватой рамы осыпается под ноги, трещит холст. Не жалко тряпок и репродукций, Флок может разбить каждое зеркало в квартире ради Эрена и пройтись по крошеву босыми ногами. Выложить тропу из лоскутов плоти — найдет по следам.       Мешок тяжелеет. Флок скидывает в него все: безвкусные статуэтки, резные вазы, никогда не видевшие цветов. Скатывает махровый ковер с замытыми следами крови, упирая к стене. Освобождает пространство под телевизор — модель он уже присмотрел. В пакете бликуют металл и золото, переливается разбитый по граням хрусталь. Мусор. Флок снимает с полки последнюю статуэтку — стальной Геракл борется с немейским львом. Пальцы скользят по рельефу гривы, очерчивают выступы клыков в распахнутой пасти. Ручная работа обошлась когда-то в круглую сумму.       Расставаться с ней жалко, но Эрен не оценит символизм. Лев уже побежден. Флок почти выпускает статуэтку из ладони, но останавливает взгляд — между металлических ног Геракла что-то чужеродно блестит. Он давно не брал её в руки, но точно помнит: никаких камней не было. Только идиот стал бы портить красоту столь филигранной работы дешевыми брюликами. Флок подковыривает странную бусину ногтем, и она легко поддается, выскальзывая из ниши.       На свету видно, как от шарика отходят тонкие линии проводов, и, если провернуть его в пальцах, из чернеющей пустоты посмотрит собственное отражение. Напуганное лицо, натянутое на рыбий глаз. Объектив. Флок постукивает по линзе ногтем, перекатывает шар в ладони, словно он поменяет форму и окажется чем-то другим. Не камерой. Забытый Геракл выскальзывает из руки, теряя голову от удара, и звук выводит из оцепенения. Под ногой на паркете остается вмятина.       Прямо сейчас кто-то наблюдает за ним, записывает каждый шаг и чих. Флок зажимает камеру. Тварь. Мысли мечутся хаотичными вспышками, давят на череп изнутри: кто, когда. Как долго? Пластик под пальцами становится липким, и пульс разгоняет давно забытое чувство — страх.       — Крысе нравится не только красть, но и подглядывать? — говорит Флок, разжимая ладонь, и отражение в камере безмолвно насмехается над ним. Ответа нет. Неизвестно, есть ли микрофон. В привычный порядок влезает лишний элемент, дергает за нервы без возможности ударить по рукам. Шпион.       Эрен посмел бы, но не додумался: найти, поставить, врать. Значит это он, продукт рецессивных генов и деградации поколений. Отвратное родимое пятно, на которое Флок закрыл глаза и позволил развиться в опухоль. Леви. Они все спланировали. Что они спланировали?       Виски раскаляет тупой болью. Флок плюет в объектив, будто может достать зрителя на той стороне, и слюна залепляет цифровой глаз мутной пленкой. Иллюзия безопасности. Иллюзия контроля. В тишине сердце отбивает токкату, пока Флок думает, как быстро удастся раскрутить плафоны люстр, проверить картинные рамы и полки. Каждый темный угол и стыки досок. Разобрать камеру на узлы микросхем. Внутри должен быть накопитель, флешка с данными, что-нибудь. Если нет… Кожа вокруг ногтей начинает зудеть.

***

      Эрен не горбит спину. Не кусает губы и не трет запястья. Он натягивает и без того длинные рукава кофты до ногтей, учится не замечать ноющую боль. Не смотреть на локтевые сгибы со следами проколов и не вспоминать кровь, бегущую по капиллярной трубке. Он проверяет квадратный пластырь на шее и подклеивает его дважды в день: утром и вечером. Не собирает волосы в хвост. Покупает первый попавшийся тональник в тон кожи и замазывает синяк под скулой — маленький, но заметный. У ключицы замазывает тоже. На всякий случай, вдруг ворот неудачно сползет. Он улыбается, встает по часам и шутит над привычкой Леви скрещивать ноги во время чтения. Смотрит ему в глаза, не отводя взгляд первым. Эрен делает все, чтобы не выглядеть жалким или больным. Не дать повода себя жалеть.       Он заводит привычки. Незначительные ритуалы, облегчающие жизнь, и она действительно кажется легче, пока температура не сваливает с ног слабостью на третий день. Эрен берет больничный. Кутается в безразмерные кофты и прячет от Леви то, что он наверняка видел макроснимками в клинике с десяти разных ракурсов. Сознание прячет — за книгой, выбранной наугад по корешку. Ставит себе уколы Мильгаммы, хотя знает — Леви справился бы не хуже. Эрен не спрашивает, что он видел. Леви не спрашивает, что он помнит.       Они лежат на разных половинах кровати, но под одним одеялом. Эрен тянется к тумбочке, заваленной таблетками, и сгребает в ладонь лакричные леденцы. Морщится, ощущая мерзотный привкус на языке: жженый сахар, лекарство от кашля и древесный уголь. Глаза начинает щипать — редкостная гадость на вид и на вкус, но простуженное горло саднит больше задницы, и приходится терпеть.       — Не знал, что ты любишь лакрицу, — говорит Леви, расстегивая верхние пуговицы пижамной рубашки. Эрен чувствует, как ему жарко, касаясь руки, лежащей поверх простыни. Самого колотит легкий озноб, только поэтому Леви не пытается скинуть одеяло или открыть окно. Они проводят в кровати целый день, и Эрен чувствует себя почти уютно, забывая о времени. О коробке, задвинутой стикером к стене в самый темный угол.       — Терпеть не могу, но она полезная.       Разговаривать о неважном — еще одна привычка, появившаяся сама собой.       — Дай мне один, — просит Леви. Рассасывает в знак солидарности, а на лице читается желание сплюнуть отвратительную конфету как можно быстрее. — Ну и дрянь, как ты их ешь?       — Я привык.       Звучит двояко. Эрен поворачивается набок, спиной к Леви, боясь случайно начать кашлять в лицо, и прикрывает глаза. Память растащила тот вечер на рваные куски, но оставила пальцы Флока, вжатые до хруста в костях. Темный взгляд Леви, напоенный страхом и дождем. В первую ночь он приснился именно таким — напуганным до полусмерти и, кажется, плачущим. Эрену снятся странные сны. Тревожные. В них он бежит по бесконечной лестнице, а потом проваливается в абсолютную черноту под скрип качелей. Леви приобнимает сзади, осторожно, словно боится задеть там, где не зажило, и утыкается лбом между лопаток. Тепло.       — Завтра пойду в участок, — говорит Эрен. Голос теряется в простудном надломе: — Не хочу тянуть. Подвезешь меня?       — Да.       Леви забирается под кофту, будто хочет согреться. Или согреть. Сетка царапин должна быть шершавой от корок — Флок впивался ногтями везде, куда мог дотянуться, но Леви обходит их по краям.       — Они будут допрашивать.       — Не страшно.       Первый день больничного Эрен убил на чтение законов и правил. Сухих формулировок из судебных заседаний, от которых под конец голова пухла и тяжелела. Главное он вынес: пять-десять лет. Арест и обыск. За возможность увидеть лицо Флока в этот момент Эрен отдал бы многое и запечатлел на видео. Когда-то хотел — Райнера. Интересно, что с ним сейчас? Эрен смотрит на прошедший год в ретроспективе, подмечает изменчивость состояний и не может понять, когда именно жизнь перевернуло с ног на голову. Леви сзади горячий, колет жесткими волосами шею, и его присутствие лечит лучше таблеток и порошков.       — Надо забрать камеры.       Эрен озвучивает мысль сам и ежится: оказаться там снова больнее, чем терпеть ноющее рассечение на спине и укус, похожий на синюшную гематому.       — Забудь, они мне больше не пригодятся, — шепчет Леви в затылок, вызывая легкую щекотку. — Он не докажет, что поставил их не сам.       Он ничего не докажет. Сила Флока болтается на кончике его длинного языка, и, если заткнуть рот, он станет уязвим. Эрен поворачивается лицом к лицу, глядя Леви в глаза: застывшие блики притушенных ламп. Расхрустывает горчащий леденец и спрашивает еле слышно:       — Ты видел?       — Не всё, — уклончиво отвечает Леви и целует в угол сухих, простуженных губ. Залечивает. — Слышал.       Больше не знобит — Леви забирает дрожь, прижимает ладонью у сердца, как прижимал к своему.       — Заболеешь.       — Плевать, я взял отпуск.

***

      Стук в дверь раздается внезапно: Флок дергается на стуле, и синхронно дергается рука с зажатой в пинцете камерой. Линза трескается в трех местах, осыпаясь крошевом пластика. Дерьмо. Сейчас, в напряженной тишине, каждый звук усилен во сто крат и бьет раздражением по перепонкам. Флок не в духе. У него дрожат руки, не попадая отверткой в пазы крошечных винтиков, а с каждой минутой паранойя усиливается. Он разобрал плафоны и разодрал кожу, но они все еще наблюдают за ним: рассредоточенным, злым. Уязвимым. Пинцет выскальзывает из мокрых пальцев. Флок никого не ждет. Поэтому склоняется над столом снова, надеясь, что незваный гость уйдет сам. Ему нужно взвесить риски.       Бах-бах-бах.       Кто-то настойчиво долбит в дверь. Флок с силой растирает виски, приглаживает волосы липкой рукой и делает два глубоких вдоха. Пытается унять головную боль. В развороченной камере нет ничего похожего на флешку, только сочленения тончайших проводов и отражение, разбитое кривыми трещинами. В защитном коконе брешь размером с червоточину — не залатать. Через неё утекает самое ценное — информация. Гигабайты проблем и психиатрических диагнозов по МКБ.       Бах-бах-бах.       Стук клином вышибает мысли. Флок сгребает остатки пластика в ящик, бросает инструменты поверх и выхватывает ключи со стола. От резкого движения плечи прошибает судорогой. Тело не слушается хозяина, ноги гнутся на ржавых шарнирах, ключи, зажатые в руке, впиваются в ладонь. Эрен бы не стал стучать. Вряд ли он рассчитывал, что фокус с камерами раскроется сам, но храбрости хватило. Пришел шантажировать в открытую? Мысли сменяют друг друга, и частицы кожи остаются в бороздах металла, пока Флок выходит в коридор. Убеждает себя — бояться нечего. Если за порогом Эрен, они договорятся. Флок всегда может предложить что-то равноценное. Сердце замедляется до нормального ритма: он почти спокоен, когда проворачивает ключ в замке. Только взгляд мечется по сторонам непривычно узкого коридора.       На пороге вместо Эрена — два крепких полицейских. Они суют жетоны под нос, смеряют каменными взглядами, и один басит вопросом:       — Флок Форстер?       Флок кивает, выхватывая взглядом руку, лежащую поверх кобуры с табельным, и вздутую грудную клетку в бронежилете. Он кое-что знает о работе полиции: в «кое-что» вмещается факт — на рядовые вызовы не ездят в бронежилетах. Пока мозг вяло обрабатывает происходящее, Флок инстинктивно отступает на шаг. Коп выставляет ногу в дверной проем.       — Вы обвиняетесь в изнасиловании первой степени. У нас ордер на обыск и ваш арест.       Мелькает сложенный вдвое листок. Флок видит свое имя и фамилию в строке и красную печать с гербом окружного суда. Вчитаться не дают — листок исчезает в нагрудном кармане. Под своим сердце долбится отбойником, и Флок ослабляет верхние пуговицы рубашки, отступая назад. Видит, как блестят пристегнутые к поясу браслеты.       — Я должен позвонить своему адвокату.       — Разумеется, — сухо говорит коп. Разумеется, ему глубоко плевать, что там «должен» Флок. Он двигается, как сломанный андроид, бросая цепкий взгляд на свернутый ковер у стены. Напарник — молчаливая тень, преграждающая выход. — У вас будет такая возможность в участке.       Голова кружится от духоты. Взвесить риски, взвесить и отсчитать в уме, как скоро нижний ящик в ванной откроют, вытряхивая из ниши двойного дна валиум без рецепта и таблетки без блистера. Каждая — за год. Помножить на изнасилование. Они найдут их, может, не сразу, но найдут, просветив даже подставку под ершик. Шавки с собачьим нюхом. Эрен подослал их, подставил, кинул. Цифры мельтешат, мешаются с паникой, и механический голос копа долетает обрывками.       — У вас есть право не свидетельствовать против себя. Повернитесь лицом к стене, сопротивление будет расценено как препятствование правосудию.       У Флока кривятся губы — защемило нерв. Металл лязгает, защемляя запястья за спиной. Его грубо облапывают, вынимая из карманов зажигалку и сигаретную пачку, вытаскивают телефон. Это называет изъятие. Флок пытается думать. Анализировать, пока его ведут под конвоем в его же спальню, пока укладывают лицом в пол на уровень армейских ботинок. Плечи, вывернутые под углом, ноют от боли, она же размывает зрение.       — Работаем по протоколу.       Неживой голос говорит так, будто Флока нет. Будто он еще одна статуэтка, не попавшая в мусорный мешок. Коп хочет туда влезть, и Флок вспоминает — внутри битое стекло. Если один из них распорет руку, есть шанс отсрочить обыск. Не увидеть небо в клеточку, смыть наркоту в унитаз. Ответная рокировка. Под шагами прогибаются половицы. Когда Флок смотрит на голову Геракла, отколотую поперек шеи, его колотит дрожь. Скрипят молнии зип-пакетов.

***

      — Это правда? — Жан нагоняет Эрена в коридоре и оттаскивает подальше от лишних ушей. Он красный от нетерпения и запыхавшийся: видимо, бежал с другого этажа ради разговора. — Флока закрыли?       Эрен улыбается, оттягивая интригу: редко когда удается увидеть Жана столь возбужденным.       — Да брось, я читал новости, и в жизни не поверю, что ты не имеешь никакого отношения к этой истории, — Жан расплывается в привычной саркастичной улыбке и треплет за плечо: мол, давай, выкладывай. Они помирились давно, кажется, еще весной, но поговорить по душам не успели: Эрен таскался по судам, тщательно скрываясь от пронырливых репортеров.       — Не имею, конечно. Может, Флок толкнул наркоту не тому человеку, а может, родители решили от него избавиться…       Эрен смеется, наблюдая, как лицо Жана вытягивается в недовольной гримасе. Вторую неделю Академия гудит скандальной новостью о враче-садисте: фото Флока с доски активистов кочует по Фейсбуку и Телеграмму, а счетчик репостов прибавляет нули. Эрен чувствует резонанс кожей, проходя по мраморным коридорам, ловит обрывочные шепотки, но никто не смотрит на него. Все внимание обращено одному Флоку. Наркодилеру, насильнику и мрази — список обвинений вышел большим. Он прославился в момент, как всегда и мечтал. Только Академия открестилась от подающего надежды студента раньше, чем ректор дочитал официальную бумагу до конца. Теперь Флоку подают ужин по часам, а толпа его адвокатов подает бесконечные апелляции.       — Охотно верю, — Жан вновь хлопает его по плечу и становится серьезным, понижая голос: — Я видел отрывки — полная жуть. Если это…       Эрен прерывает его на полуслове:       — Все нормально.       Анонимный источник слил журналистам видео «с места событий» вместе с интересными фактами биографии Флока, и Эрен удивился бы, если бы «анонимный источник» не сидел рядом с ним, набивая буквы в строку. Леви не растерял навык — репортеры вцепились в новость клещами, растащив кадры с заблюренной жертвой под шокирующие заголовки. Опознать бедного парня из видео не удалось, а Флоку приписали съемку порнографии в довесок. Жан кивает, соглашаясь оставить тему нераскрытой. Он все понимает — Эрен чувствует неозвученное сочувствие без слов.       — Может, вернешься?       Предложение звучит не впервые и греет воспоминаниями о бытовых стычках, прожженной кухонной скатерти и комнате, выходящей окнами на городской морг, но Эрен качает головой с легкой улыбкой.       — Я, конечно, скучаю по твоей горелой яичнице… Но Леви готовит лучше, без обид.       Жан смеется совершенно искренне, и тепло разливается внутри ностальгией. Кажется, он по-настоящему счастлив.       — Ну смотри, если надумаешь, я всегда готов выделить тебе место.       Он подмигивает на прощание, теряясь в толпе из кафетерия, а Эрен какое-то время стоит у окна, улыбаясь отражению. Скоро пластырь на шее можно будет снять.

Эпилог

      — Все-таки я был прав, анатомический матрас лучше, — говорит Эрен, растягиваясь поперек кровати. Рубашка на спине сбивается, обнажая ямки Венеры и резинку белья под ремнем.       — Тебе кажется, просто кровать больше, — Леви прижимает весом сверху, целует у загривка и слегка прихватывает кожу зубами. Эрен пахнет привычно — больницей, лекарствами и спиртом, немного — шампунем Леви. Отдельный он так и не купил.       — Сходим куда-нибудь? — Эрен подставляет щеку под поцелуи и не торопится раздеваться, поднимая бедра выше. Спешить некуда. Леви тянет время и ленивую прелюдию, ловит дразнящую улыбку, брошенную поверх плеча. Солнце припекает затылок сквозь высокие окна — шторы в спальню они так и не купили. После назначения Эрена на место анестезиолога и переезда прошли пара месяцев, а в квартире не появилось ничего, кроме кровати и самых необходимых вещей.       — Сейчас?       — Вечером, — Эрен расстегивает рубашку, помогая Леви стянуть ее сзади за рукава. Вдоль позвоночника белеет кривая линия, и Леви приглаживает её пальцем, будто может стереть. Шрам почти незаметный, если не знать, откуда он. — Хочу посмотреть город. У меня уже целый список достопримечательностей.       — Будем кормить уток в национальном парке?       Леви растирает Эрену кожу вокруг лопаток. Массирует плечи, натруженные на дежурствах, и в награду получает блаженное сопение. Не каждый день удается проводить так бездарно и приятно одновременно. Вместе. Впервые за две недели доктор Йегер ушел на полноценный выходной — можно натрахаться вдоволь, а не выкрадывать минуты между больницей и недосыпом.       — Почему бы и нет. Прогуляемся, поедим в ресторане, а то ты дальше магазина на углу не ходишь…       Очередным движением руки Леви вдавливает Эрена в матрас (единственное, что он выбрал в мебельном как необходимое), получая сиплый выдох. На лице у него — медитативное спокойствие и застывшая полуулыбка. Только тени под глазами глубже, отпечаток профессии.       — Я работаю.       — Ты всегда работаешь, совсем зачах за писаниной. Отличный повод отдохнуть.       Леви предпочел бы проваляться весь день в постели с Эреном, но соглашается. Город не давит воспоминаниями, затертыми видами улиц и переулков. Не хранит лишнего. Дожди здесь редкость, а воздух солоноватый и свежий от близости порта. Когда Эрен прошел по конкурсу в клинику за триста миль, Леви не сразу согласился бросить насиженное место. Но расставаться с Эреном не хотел больше. Ханджи «уволила» его день в день с напутствием «быть счастливым», и Леви кивнул, пребывая в странной прострации. В итоге они здесь, обживают новую квартиру, как счастливые молодожены, и временами Леви кажется, что все это сон. Сентиментальная проекция подсознания. Может, пройтись вдоль побережья не так уж и плохо.       Леви перемещает ладони ниже, разминает Эрену поясницу и задницу, слыша довольные стоны. Наклоняется, перехватывая смазанный поцелуй. Эрен сонный, расслабленный и теплый, как майские ветра. Родной. Только мелкие морщинки вокруг его глаз напоминают Леви о времени — уже четыре года прошло. Утекло сквозь страницы прочитанных книг, заварку, разговоры и объятья, будто так было всегда. Леви пропускает руку Эрену под живот, ослабляя пряжку ремня, и гладит, не спускаясь ниже. Слушает шумное, нетерпеливое дыхание — Эрен не стареет. Льнет все так же открыто и смотрит влюбленно, с безграничной отдачей.       Идиллию рушит звонок. Эрен мгновенно оживает, возится, ища телефон на постели, но Леви ловит руки в свои. Заводит за спину, давая дотронуться до стоящего члена в штанах. Он безумно соскучился — Эрен знает.       — Перезвонят.       — Хочешь, чтобы меня уволили?       Когда он смеется, выпутываясь из слабой хватки, Леви вздыхает, но отпускает. Из клиники звонят постоянно: днем, ночью, во время ужина и когда Леви прижимает Эрена к стенке душевой. Благо, туда он телефон не берет. Эрен единственный анестезиолог в штате, и внезапные вызовы — часть рабочей рутины. Леви привык и свыкся. Остается только подавить смешок: едва Эрен прикладывает телефон к уху, магическим образом превращается в серьезного доктора Йегера. Даже если секунду назад стонал во все горло.       — Доктор Йегер, слушаю? Да, разумеется. Состояние? Понял. Буду через час.       Леви делает вид, что не разочарован очередным внеплановым вызовом, но Эрен хорошо его знает. Потому обвивает руками, пытаясь загладить несуществующую вину, и улыбается широко, словно обещает: «Я выбью для нас другой день». Злиться не получается. Леви отвечает на поцелуй и утыкается Эрену в шею. Слушает пульс, бьющийся поверх бледного пятна — еще одного отголоска забытого прошлого.       — На шоссе серьезное ДТП, пострадавших везут к нам. Без меня не обойтись.       — Значит, прогулка отменяется.       — Но я оставил пятнадцать минут про запас, — говорит Эрен и смеется, заваливаясь на бок. Утягивая Леви за собой. Для него Эрен всегда один: суетливый, невыспавшийся, черкающий записки-стикеры на холодильнике и забывающий привинчивать колпачок к зубной пасте. В его глазах играет солнце и греет Леви с простой мыслью: у них есть завтра. Завтра есть всегда.       — Будем трахаться, пока твои пациенты умирают? — от колкости Леви не удерживает даже рука Эрена, нырнувшая под пояс штанов.       — Ха-ха, — он сжимает ладонь сильнее, приправляя сарказм ритмичным движением. — Ехать не меньше получаса. Никто не умрет.       У Эрена действительно еще никто не умирал, он хороший врач. И чертовски везучий. А еще от его умелой дрочки Леви рискует не продержаться и пятнадцати минут. Сказывается недостаток Эрена или возраст — месяц назад Леви отметил юбилей, получив в подарок ноутбук и символически — печатную машинку. Мысли плавают, теряясь в возбуждении, пока Леви удерживает Эрена за бедра, сажая на колени. Без футболки он остается быстрее, чем Эрен без брюк. Забытый телефон вновь издает звуки.       — Да они, блядь, издеваются!       С совершенно невинным видом Эрен заглядывает в экран и мрачнеет. Всего на секунду: лицо теряет плавность линий, грубеет чертами, но он не дает эмоции задержаться.       — Что, кто-то все-таки не доехал?       Черный юмор сталкивается с легким осуждением — Эрен прикусывает его за плечо, больше для галочки, и говорит:       — Ничего интересного. Флок подал апелляцию в Верховный суд.       Наверное, факт должен удивить или шокировать, но Леви понимает — ему плевать. Эрену плевать тоже, он прижимается голой грудью, и новость теряется в тесноте ощущений. Флок остался в прошлом. Покрылся пылью вместе с газетными заголовками, истлел и рассыпался смутным образом. И если однажды Леви найдет в ящике открытку с его именем, то даже не вспомнит лица.