Панацея

      Леви ничего больше не обещает, а Эрен ничего не требует. Неохотно вылезает в душ следом, будто иначе обратно в постель не примут и, стоя под струями, говорит себе, что если попросят, то поймет и уйдет спать на диван. Если после «попросят» совсем, то уйдет тоже. Но никто не просит. Леви молча гасит ночник и в темноте накрывает собой. Засыпает, кажется, за пару минут, даже не пытаясь выпутаться из рук, а Эрен еще долго пялится в потолок, слушая мерное дыхание рядом.       Когда на полу звенит сброшенный с джинсами телефон, соседняя половина кровати пустует, а Эрен безбожно опаздывает на семинар. Успевает хлебнуть воды вместо завтрака и пошарить рукой под подушкой, ища резинку для волос, но не находит. Может, машинально стянул на балконе и сунул в карман, или она соскользнула в мятые простыни. За опоздание на патанатомию влепят пропуск, и никакая резинка того не стоит. Стоит другое, и Эрен идет, теряя драгоценные минуты, чтобы обменяться с Леви взглядами.       Он обычный. Такой же, как и всегда, только лицо более хмурое и заострилось чертами. Эрен думает, от недосыпа, но вслух не говорит. Смотрит на вьющийся ниткой пар из чайника, знакомую кружку у Леви в руке и книгу, заложенную той же закладкой. На обложке написано «Мир, полный демонов» и что-то еще: Эрен подглядел однажды через плечо, но успел позабыть. Ничего не меняется. Мир не схлопывается, продолжает крутиться по оси, но Эрен почему-то не уходит. Лохматит волосы и оттягивает время, словно может остаться и не идти вовсе.       — Я думал, ты опаздываешь, — говорит Леви, получая в ответ неловкую улыбку.       — Так и есть.       Эрен ждет, сам не зная чего. Может, поцелуя на прощание, как в классической мелодраме, и признания в любви, а, может, реплики про «лучший секс в жизни» — или другой, про «ничего личного, просто секс». Себя убеждает, что готов к любой реакции, лишь бы вышло однозначно истолковать, и впивается в лямку от сумки. Но из гипотетических вариантов Леви выбирает третий. Достает откуда-то потерянную резинку, с которой Эрен успел проститься, и кидает в руки.       — Иди уже, я никуда не денусь.       Лучше любых признаний. Эрен с трудом успевает на автобус и по пути оплачивает втихую счета за квартиру, вытащенные из почтового ящика. Леви инициативу не одобрил бы, но Эрен не спрашивает.       Печатает короткое: «Не хочу сидеть у тебя на шее, пока не съехал», — зная, что Леви наверняка придут уведомления, и прячет телефон ниже, подальше от масляных глаз профессора. Пропуск ставят, несмотря на запоздалое присутствие.       «Не делай вид, что собирался. Я почти смирился с количеством волос в ванной».       Эрен улыбается в экран так долго, что любой невролог поставил бы ему паралич Белла.       Остаток лекции о нетипичных симптомах сердечно-сосудистых патологий проходит фоном. Сердце стучит учащенно, бьется о ребра до боли, но к патологиям и болезням это не имеет никакого отношения, а значит не лечится. Эрен влюбился давно: наверное, еще тогда, за стойкой, когда думал, что глаза у Леви не выражают эмоций, а накрепко — позже, когда узнал, что выражают они многое, и научился читать. Признание самому себе дается неожиданно легко. Не ударяет в темечко озарением и не сбивает с ног, но раскрывается экспансивной пулей, тяжелея под солнечным сплетением. Приплетаясь к тревожному вопросу: что дальше? Проблемы, нерешаемые без жертв. Принести бы в неё себя.       Леви уходит на ночные смены раньше, чем он возвращается с занятий, а когда приходит, то Эрен еще спит. На узком диване в гостиной, как раньше, — не хочет мешать утренней вознёй. Коробка под столом мозолит глаза и никуда не исчезает, а в любой момент к анонимному комплекту может добавиться именной. Эрен думает наплевать на все и дождаться со смены, выкроить час до лекций, надеясь, что в спальню пригласят снова, или сорваться в «Серафим» сам. Но не делает. Тоска по Леви множится в геометрической прогрессии.       На третий день не выдерживает — приходит. Себе говорит, что просто отдохнуть и поболтать ни о чём, если позволит время, и долго топчется у входа, смоля стрельнутую сигарету. В клубе людно, привычно хуевая музыка и прокуренные стены с фосфорными лампами по углам, от которых слезятся глаза. Щербатые стулья, и Леви в рабочей форме, с отстраненным лицом готовящий кому-то коктейли, — только успевай следить за ловкими руками. Какое-то время Эрен этим и занимается, втиснувшись на свободное место, а когда его наконец замечают, неловко улыбается.       — Какая встреча, не знал, что ты здесь работаешь.       — Очень смешно. Долго придумывал? — Леви забирает наличку из чьей-то протянутой руки, и сарказм в его голосе абсолютно беззлобный. — Что ты здесь делаешь?       — Ностальгирую.       О том, насколько иронично звучит фраза, задумывается позже, перехватывая короткий смешок Леви. Работы у него неприятно много, и Эрен на время остается в одиночестве, а рюмки полнятся одна за одной. Отвлекать не решается, от скуки рассматривая тейбл-тент на стойке, обещающий третий коктейль бесплатно. Бессменная акция. Помнится, когда-то Эрен приходил сюда именно за этим.       — Хочешь выпить? — вдруг говорит Леви, появляясь словно из ниоткуда, и Эрен удивленно пялится, ища подвох. Алкоголя ему здесь не доставалось с того дня, когда Эрен пытался в нем утопиться, а дома Леви держал только листовой чай и кофе в банке, забытый когда-то Ханджи.       — Это проверка на трезвость?       — Это вопрос.       Леви складывает руки на груди, игнорируя орущего через стойку парня, и ждет, словно недовольные клиенты — последнее, что его волнует. Эрен чувствует себя бесконечно важным, расплываясь в улыбке:       — Почему бы и нет? Фирменный от бармена, с ноткой проницательности, пожалуйста.       Успевает поймать странную тень, мелькнувшую на лице Леви. Истолковывает по-своему. А когда спустя пару минут забирает коктейль из рук, то не может удержаться от соблазна огладить пальцы поверх стекла. Секундная близость, хотя бы так. Коктейль оказывается неожиданно крепким. Эрен медленно тянет его из рифленого рокса, разбирая состав: базу, модификатор, ароматизатор. Леви когда-то объяснял основы миксологии, а Эрен слушал и с интересом кивал, понимая, что сам бы просто смешал всё на глаз, насыпав льда до кучи. Сейчас вычленяет вкусы, неторопливо смакуя во рту. Леви описал бы так: «Основа — бурбон, терпкий и дымный, с медовым остатком, а горечь цитруса дает цедра апельсина и Кампари. Чистый он — острый, как хитиновый панцирь, пахнет мхом и жженой землей, дерет горло, но в смеси создает правильный баланс. Сухой вермут — оттенки…» Сам Эрен сказал бы проще: крепко и горько, запоминается с первого глотка. Окутывает чем-то травянистым и покалывает язык, как… поцелуй, если прихватить за нижнюю губу, легко прикусывая. Дегустатор из него хреновый, но Эрен уверен, что если бы Леви был коктейлем, то именно этим.       — Как называется? — спрашивает, когда черная макушка появляется в поле зрения и удается перехватить короткий взгляд Леви.       — «Старый приятель», в меню его нет.       Американская классика: Эрен узнает из гугла, когда Леви дергают на другой конец стойки, и смотреть остается только на исписанную стену с бесчисленными полками. В голову не дает — плавно расслабляет, припекая жаром у шеи, и Эрен почти готов перегнуться через стойку, притянув Леви за форменный жилет. Маленькое шоу для проспиртованных соседей по стойке. Наверное, за такое Леви мог бы и врезать. Ещё два коктейля, и Эрен решится рискнуть.       — Пошли, — говорит Леви, появляясь откуда-то со спины, но Эрен не сразу умудряется слезть со стула. Вопрос «куда» тонет в битах и до Леви не долетает.       За баром вместо него крутится незнакомый парень, отбиваясь от вскинутых рук. Видимо, Леви попросил подменить себя, только непонятно, зачем. В пути по служебным коридорам распаленное воображение живо рисует Эрену картинки секса в подсобке, не менее крышесносного, чем дома, и за разрисованной дверью оказывается нечто похожее: небольшой склад, заваленный рядами коробок. Плевать, Эрен успел соскучиться настолько, что согласен раздеться хоть посреди танцпола. Но прежде, чем успевает окончательно осмелеть и обвить за шею, Леви складывает руки на груди. Отгораживается невидимой стенкой, холодом и тенями. Догадка проносится синхронично, и Эрен моргает, пытаясь избавиться от неприятного предчувствия. Леви не стал бы просто так отвлекаться посреди работы. На него не похоже.       — Он не будет писать заявление. Я хотел сказать тебе лично, но графики никак не совпадали.       Возбуждение притупляется, и Эрен мрачнеет, пряча глаза. Не сказать, что он ждал положительного исхода, но услышать приговор от Леви вот так, здесь и сейчас, оказывается всё равно не готов. Наверное, нужно спросить «почему».       — Почему?       — Не хочет связываться с полицией и лишними проблемами. На улице стукача прирежут свои же, его можно понять. Я пытался уговорить, но бесполезно.       — Ясно, — бестолково говорит Эрен, чувствуя, как уютная диорама, в которой он жил последние дни, рушится, а надежды на «счастливо, хоть и не долго» превращаются в пыль.       — Проститутки редко заявляют на клиентов, — добавляет Леви, будто Эрену требуется разжевать и помочь усвоить.       — Значит, действуем по плану «Б».       — Можно попытаться найти другого.       Наверняка можно и что-то еще, но Эрену в голову не приходит. Он сует руки в карманы и смотрит на обшарпанный пол, вибрирующий под ногами. Долбежка из колонок долетает сюда приглушенно, но раздражает голову всё отчетливее.       — И потратить время впустую? Флок платит им, и наверное — неплохо.       — В любом случае, ты волен решать.       Слова отдаются отчаянием, и Эрен закипает на ровном месте, срываясь на повышенный тон. Не на Леви. На себя самого.       — Это должно меня утешить? Прекрати повторять одно и то же, мы оба знаем, что никакого выбора у меня нет. Теперь уж точно.       Теперь — после.       — Я не пытаюсь тебя утешить.       — А что ты делаешь? Сглаживаешь углы? — Эрен неопределенно взмахивает рукой. — Решил меня подпоить, чтобы я легче воспринял новость?       Получить сообщение было бы легче. Еще легче не знать, насколько хорошо может быть рядом с Леви и насколько плохо без него. Будет. Леви вздыхает, трет в уголках глаза, уставшие от мигающего света, и смотрит без капли недовольства в ответ. Не стыдит и не злится, хотя должен бы, и оттого Эрену становится хуже, чем от пощечины, залепленной с силой.       — Прости, не знаю, что со мной. Наверное, разучился пить.       Алкоголь здесь совсем не при чем, и Эрен сейчас трезвее, чем хотел бы. Был бы пьяным — вычерпал бы все из переполненной чаши внутри, не подбирая формулировок и не боясь, что потом захочется отрезать себе язык. Как в тот день.       — Чтобы разучиться, надо уметь, — голос у Леви ровный, абсорбирующий излишки эмоций, и Эрен теряет спесь на выдохе.       — Давно не практиковался. У меня из крепкого только ты, — шутка выходит двусмысленной случайно. Эрен неловко улыбается, надеясь, что пятна не успели пойти по лицу. — Забей, я нервничаю, и потому несу херню.       — Я думал, это твое обычное состояние.       — Просто поцелуй меня еще раз, ладно?       Эрен вкладывает в улыбку извинений больше, чем она способна выразить. И Леви целует. Вытягивается выше на носках, касаясь мягкими губами, смешиваясь с горьковатым послевкусием от коктейля. Сжимает Эрена за плечи так долго, пока они не расслабляются под ладонями, а в дверь не начинают стучать, требуя бармена за стойку.       На улице Эрен достает телефон, открывает диалоговое окно и печатает короткое сообщение.       «Есть разговор. Завтра в час, аудитория 104K».

***

      В сто четвёртой пусто, висит зыбкая тишина и остаточный шлейф духов. Эрен ждет, пока шаги отдалятся, и опирается на преподавательский стол, обводя глазами ряды, доску с рисунком черепа в разрезе и фотографии в рамках. Атрибут каждой лекционной в здании древнее самой медицины. Судя по ним, раньше вместо стеклопакетов здесь стояли витражи с библейскими мотивами, отошедшие церкви, а гимназисты в прошлом веке постигали естественные науки. Тяжелая дверь с вензелями и латунной ручкой сохранилась, кажется, в первозданном виде. Эрену нет дела до истории и латунных ручек, а к витражам он равнодушен, но внимательно читает надписи под снимками, насколько хватает зрения. Вглядывается в черно-белые лица бывших студентов, намеренно забивая голову. Так проще ждать. Проще не начать нервно теребить рукава и прокручивать по сотому кругу то, что невозможно предугадать — Флок непредсказуем, а изъянов в плане больше, чем уверенности.       Ручка проворачивается, и хлопок двери взвинчивает в воздухе пыль. Эрен ровняет спину.       — Ну, привет, — широко улыбается Флок, входя без стука, и останавливается, словно за приветствием должны последовать тесные объятья. — Соскучился?       В ответ Эрен оскаливается — максимально натянуто, но Флок вполне доволен реакцией: что для других враждебность, для него — теплый прием. Он садится напротив, вальяжно закидывая руки на лавку, и сверлит нарочито незаинтересованным взглядом. На самом деле впивается промеж глаз булавкой, отмечая каждую мимическую морщину, лопнувший капилляр и отчужденность позы. Эрен успел позабыть его взгляд и то, насколько белые у Флока зубы.       — Признаться, я очень удивился твоему приглашению, — начинает Флок первым, беря (не)положенную инициативу. — Чем обязан чести?       — А сам как думаешь?       Он пожимает плечами, а Эрен незаметно передергивает своими, стряхивая мерзковатое ощущение: в одном помещении с ним тесно, будь то футбольное поле или Колизей.       — Хотел извиниться?       — Хотел сказать, что ты заигрался.       Очередная улыбка, пустая и пластмассовая, как лица у манекенов. Флок не изменился. Выглажен, обманчиво безопасен и льстив до тошноты.       — Как скучно, — протягивает он, и Эрен готов поклясться, Флок бы манерно закурил одну из своих вонючих сигарет, если бы знал, что пожарные датчики не поднимут вой. — Всего лишь репетиция.       — И что дальше? Будешь подбрасывать любовные письма с угрозами в почтовый ящик?       — Брось, Эрен, мы оба знаем, что ты там уже не живешь, а к Жану я не питаю симпатий, — деловито сообщает Флок, ожидая реакции.       — Удивлен, что тебе не надоело заглядывать ко мне в окна.       — Всяко интереснее, чем слушать Хисторию. Она не так хороша, как кажется на первый взгляд, и ее голос… м-м-м, дай подумать, — он проводит ногтем вдоль спинки скамьи, пытаясь поймать звук, — как пенопластом по стеклу. До сих пор не понимаю, что Райнер в ней нашел. Я бы побрезговал.       Первая попытка вывести из равновесия попадает в цель: Эрен впивается руками в стол, но виду старается не подавать, выдерживая долгий взгляд стеклянных глаз. Сейчас он — дзен-буддист, мастер игры в поддавки и абсолютный чемпион WSOP без золотого браслета. Но спектаклю требуются зрители, и Флок явно не собирается отказывать себе в удовольствии выйти на бис, собирая овации. Эрен хочет собрать ожерелье из жемчужных зубов.       — В итоге побрезговали тобой, — сцеживает яд, целя по больному.       Неподдельное удивление на лице Флока стоит того, чтобы украсить стену фотографией в рамке. Часть местной истории.       — Как грубо, — он берет себя в руки, но надоевшая улыбка исчезает с лица, и Эрен засчитывает это как личную победу. — Твой мелкогабаритный друг передает дерьмовые манеры половым путем?       — И воздушно-капельным, пока я постанываю ему в губы.       Провоцировать Флока сейчас — плохая идея, но удержаться Эрен не может. Выпады в сторону Леви задевают острее прочих, а желание разбить в кровь вышколенное лицо никуда не девается, так и остается в ладонях. Эрен научился. Леви бы сказал, наконец поумнел.       — Ого, угрюмая шлюшка умеет держать в руках что-то, кроме бутылок. Может, мне тоже стоит попробовать не только коктейли, как считаешь? Уверен, он любит грубо и не откажет, если правильно взять за горло…       — Ты его не тронешь.       — Разве? — Флок склоняет голову набок и смотрит изучающе. Эрен — мышь в серпентарии. — Я как раз хотел забронировать столик на вечер. Или ты надумал предложить мне что-то взамен?       Разговор приходит в нужную точку.       — Ты же все еще хочешь меня, верно?       Птичьи глаза загораются неподдельным огнем, поддевают за невидимые крючки, но Эрен не двигается. Не дергает ни единой жилкой на лице, когда Флок встает и делает шаг навстречу. Проверяет, как близко позволят подойти.       — Всего и без остатка.       — Значит, договоримся, — произносит Эрен холодно, но внутри перетряхивает стойким дежавю, словно только что он заключил сделку с дьяволом, продал душу по бросовой цене.       — И никаких больше договоров, — тянет Флок с притворной скорбью по прошлому и поправляет запонку на манжете. — Ты исчерпал лимит доверия, предал, если говорить точно, а такое тяжело искупить. Когда бросают — это очень больно.       Язык чешется от желания напомнить Флоку, что причинять и испытывать — не одно и то же, но Эрен говорит другое:       — Тебе-то откуда знать? Ты любишь только себя.       — А ты — его? Не смеши меня. Подставлять кому-то задницу — не любовь, Эрен. Даже если иногда он балует тебя собственной.       — Избавь меня от своей философии.       — Как скажешь, — не расстраивается Флок, сокращая дистанцию еще на шаг. Теперь Эрен может рассмотреть мелкий узор на пиджаке и проклятых запонках. — Готов признать, что твоя — неповторимая. Я все еще помню, как в ней узко и горячо.       Тошнотой спазмирует горло синхронно с тем, как Эрен втягивает носом сладость чужого одеколона и сглатывает. Перспектива для него записана на флешке с камер, и от неотвратимости мутит легким головокружением.       — Уже не так, как раньше.       — Всегда можно подшить, — Флок ухмыляется растресканными губами, блестящими от какой-то дряни, а следующий шаг отзывается инстинктивным порывом выставить перед собой руки. — У тебя остался ключ?       — Пороюсь в измельчителе отходов — найду.       — Острот тоже от своего недомерка набрался? Мне даже начинает нравиться, — Эрен упускает момент, когда Флок подходит так близко, что может подцепить прядь у его лица и отвести в сторону, разглядывая на свету. — Тебе идет непокорность. У каждого должна быть своя фишка.       Под воротом собирается пот.       — Чего ты хочешь? — спрашивает Эрен просто для того, чтобы Флок отвлекся хоть на что-то и перестал касаться лица. От его аккуратных ногтей моментально образуются некрозы, а нервы натягивает на колковый механизм до упора.       — Ты слишком много задолжал мне, чтобы перечислить всё. Но для начала — заставь меня поверить, что я не зря марал руки. И тогда, может быть, я оставлю Леви целым.       Имя Флок процеживает сквозь зубы, как плевок в лицо.       — Или я убью тебя раньше.       — Не сомневаюсь.       Выдохом склеивает легкие. Эрен отворачивает голову на рефлексе, когда Флок хочет мазнуть по губам, но он перехватывает за подбородок. Продавливает в кожу пальцами до бела и шепчет в ухо, в евстахиевы трубы, вытравливая слух и твердость под ногами. За дверьми шумят разговоры, шумит жизнь, и больше всего Эрен желает, чтобы сейчас кто-то ошибся аудиторией или его контузило чем-то тяжелым. Но ничего не происходит.       — Ты мой, Эрен, был и будешь, я ведь уже говорил?       — Не помню.       Хватка становится цепче, дыхание — удушливей. Ближе, хотя физически уже некуда. Оказывается, есть. Флок проходится языком от челюсти до виска, щедро смазывая слюной, и отпускает, облизывая довольно губы. Эрен успевает пережить фрустрацию и несколько изощренных самоубийств. Щеку жжет, словно к ней прислонили каленный прут, выели псориазными бляшками и экземой, но Эрен не пытается обтереть липкое рукавом. Лица с фотографий наблюдают за происходящим безучастно.       — Приятно, когда люди понимают друг друга, — улыбается Флок, одергивая манжеты и разворачивается к выходу. — Увидимся.       Провожать Эрен не подрывается. Смотрит, как Флок замирает на полпути и возводит глаза к потолку, словно забыл сообщить что-то важное. Оборачивается через плечо и говорит:       — Простони ему мое имя напоследок.       Тяжелая дверь наконец хлопает. Последнее слово Флок оставляет себе по законам жанра, а Эрену оставляет едкий шлейф парфюма и ожоги-стигматы, кровящие изнутри. К такому невозможно привыкнуть. Он трет щеку до красноты, но слюна успела высохнуть, впитаться, как поганый осадок на слизистой. За десять минут Флок умудрился вытащить всё запрятанное, перетряхнуть и просеять мелкой рабицей, отделяя волокна. Целое — себе, обглоданное-сломанное — Леви. Виски ноют. Эрен набирает заученный номер, прислоняя холодную трубку плотнее к незамаранной щеке и отходит к окну на длинный гудок. На второй возвращается к центру аудитории, пока Леви не оживает голосом:       — Говори, только быстро.       — Я встретился с ним.       На заднем фоне что-то шоркает. Возможно, Эрен отвлек Леви от работы, но ждать, пока впечатление улягутся и расцветут мыслями, выше его сил. Лучше отсечь сразу.       — Надеюсь, бинтовать не надо?       Фраза звучит так обыденно, словно он говорит о забытых конспектах или о том, как случайно пролил на себя кофе. Никакой попытки выжать позитив из неподходящей ситуации, просто вопрос. У Леви всегда проще. Эрен думает, что в мире не существует вещей, способных вывести его из равновесия, и спокойствие передается по электромагнитным волнам, вытравливая Флока. Жалко, Леви такому не научит.       — Разве только мою гордость.       — Ну, с этим я как-нибудь справлюсь.       Эрен запоздало замечает, насколько шумно дышит в динамик и прикрывает его ладонью.       — Тебе неинтересны подробности?       — Сомневаюсь, что он мог выдать что-то новое, кроме шуток про мой рост.       И Эрена отпускает. На то мгновение, пока из коридора доносится короткая мелодия, сообщающая о конце перерыва, а Леви говорит «расскажешь потом» и сбрасывает вызов. Рядом с ним Флок незначителен, жалок, и Эрен собирается забрать это ощущение с собой, как щит.

***

      Леви откладывает телефон в сторону и какое-то время смотрит на текст в ноутбуке. Разговор выбил мысль на середине, и она бесследно исчезла, оставляя оборванную строку. В продолжение умещается ломанный голос Эрена и Флок. Леви приметил его сразу, в первую (не)случайную встречу, и запомнил, как пятно на чистом листе. Выделялась дорогая «обложка», сканирующий взгляд и фальшь: Флок хотел не понравиться — запомниться. Обозначить свое присутствие, и так напрягающее без контекста. Эрен внес его позже. Синяками и таблетками. Внес что-то еще, бередя эмоциями там, где не зажило. Леви курил впервые за несколько месяцев, а история оседала на фильтре горчащим узнаванием. Казалось, он не имел к ней никакого отношения. К Эрену, наркотикам и его любовнику с маниакальным желанием контроля… Этап пройденный, и хотелось бы сказать, что забытый.       Но Леви поступился принципами. Оступился? Показал шрамы (потом убеждал себя, чтобы отвадить), позволил остаться и выслушал. Эрен тогда спрашивал, зачем ему это, но не представлял, сколько раз сам Леви задавался тем же вопросом. Альтруистом Леви не был и запасть на красивую мордашку не мог (впрочем, как и не признать ее красоты). Не влюблялся, отлюбленный в короткий промежуток петидином и палфиумом. Отношений не завязывал, и множество других вещей в его жизни носили приставку «не», позволяя упорядочить существование. Всё, что связывало с прошлым, отсеклось, с будущим — не появилось. Леви называл это «комфортным вакуумом», смирившись с бессонницей и кошмарами. Но к Эрену это не относилось. Границы, дистанция и полумеры. Страхи, недоверие и сомнения. Эрен просто не видел их, распахивая глаза с обезоруживающей искренностью и приходил снова. Потом писал. Слушал и говорил, незаметно вовлекая до привыкания, пока тяга из мимолетной не оформилась в полноценную. Не разрушительную — правильную. Леви упустил момент, когда всё, что связано с Эреном, стало волновать по-настоящему, а привычное одиночество — раздражать. Выученный ритм жизни сбился, как простыни и пульс, а Эрен занял намного больше, чем диван и пару кружек. Незаметно и прочно. От мыслей распухает голова. Они уводят в тревогу не за себя и отдаются знакомой, тянущей болью. Прошлое оживает воспоминанием.       Леви сжимает дорожную сумку за ручки, и она тянет к земле, набитая барахлом, которое он тащит с собой в новую жизнь. Прямо сейчас Смит совершает посадку где-то в Висконсине или Мичигане, Миннесоте или Юте — Леви видел билеты в бизнес-класс, но забыл пункт назначения. Важна только дата и время: сегодня. Сегодня, плюс сколько-то-там по местному времени, он уйдет, чтобы никогда больше не вернуться в этот дом.       Стены хранят молчание, но Леви крадется по коридорам, прислушиваясь к шорохам. Издержки профессии и привычка. Ковер с ручной вышивкой гасит шаги, а страх гасят остатки пыльцы фей в крови, вынюханной с пару часов назад. Пришлось выпотрошить заначку Смита в качестве платы за выпотрошенного себя. Леви давит смешок в горле и перехватывает ношу повыше. Половицы из канадского кедра не скрипят. Не скрипят промасленные дверные петли. Не скрипит и выделанная кожа кресла с капитоне, когда Смит садится в него грузным весом, потягивая коллекционную жижу из коллекционной посуды. Все здесь имеет ценник с несколькими нулями и богатую историю, переданную через века. Кроме Леви — он не имеет ничего.       От фантомного запаха кубинских сигар подташнивает: застрял в складках портьер и кожи. Смит не узнает о пропаже, пока одной из шестерок не придет в голову проверить комнату Леви и высадить дверь. Иронично, что в клетке ему выделили личную комнату. Смит называет это свободой. Картины в позолоченных рамах провожают мертвыми лицами, и на воздух хочется больше, чем жить. До двери из массивного дуба остается всего пара шагов, когда позади звякает цепочка торшера.       — В Интернашенал-Фолс снежная буря, ты не знал? Транзит задержан на пять часов.       Все-таки Миннесота. Самолет разбивается на взлетно-посадочной, и пассажиры горят, как спички, в море авиационного топлива. Смит не горит, он сошел с рейса. Улыбается обманчиво добродушно, и кресло под ним привычно беззвучно, когда тяжелая рука упирается в подлокотник. Металл, зажатый в ладони бликует опасностью в тусклом свете.       — Что, даже не попрощаешься?       — Думал прислать открытку заказным письмом.       Страх плещется где-то на дне пустого желудка, на поверхности плещется безразличие. Леви знает: Эрвин никогда не читает светскую корреспонденцию, а шредер пережует поздравления, не давясь. Еще знает, что магнум в сейфе не заряжен, а вальтер, что лежит в ящике стола, всегда полон двадцать вторыми. Какой из них в руке, не видно в тени, и Леви решает, что ему плевать.       — Я никуда тебя не отпускал, — довольство в голосе становится холодным. Добрый хозяин ушел, передав бразды тому, кто выигрывал тендеры, вися на телефоне. Решал, кто задержался на конкурентной арене, по нему же. На стол ложились личные дела, и размашистой ладонью накрывало сверху. Иногда поверх ложился и Леви, отпечатывая лицом поперечный срез древесины до мозолей. Передергивает, но не пугает: сумка в руке тяжелая, и вести разговоры не входит в планы.       — Мне не нужно твое разрешение. Я ухожу, Эрвин, и уйду, даже если ты всадишь мне пулю в лоб.       Грудная клетка под пиджаком мощно вздымается, а идеальный пробор нарушен беспорядком. Дуло смотрит Леви промеж глаз чернотой, и такой же смотрит Смит из-под густых бровей на холеной роже. Сейчас она расслаблена, как и рука, вскинутая для придания аргументам веса. «Грубая сила хороша, когда без нее не обойтись», — с этими словами Леви сломали ребро.       — И что ты будешь делать? Сторчишься на улице и сдохнешь в грязи? Без меня ты очередной наркоман и заурядный журналюга, собирающий сплетни.       — А с тобой я кто? — задавленный смешок вырывается из легких и грозится превратиться в хохот. — Дорогая шлюха?       Пистолет покачивается в стороны и нервирует взгляд. Смит выглядит усталым, расстроеным отложенным перелетом и проволочкой. Мозг его считает убытки, глаза считывают, но голос ровнее, чем стрелки на брюках.       — Я бы сказал, что бесценная. Ты важен для меня больше, чем думаешь.       Леви не думает ничего, мечтая плюнуть в солидное лицо, годами маячившее перед носом.       — А ты для меня — плантатор, потерявший свои плантации.       Слова вылетают беззлобно, и Леви разворачивается, чтобы уйти, но боковым зрением замечает, как Эрвин выцеливает куда-то в шею. Задело, значит? С такого расстояния не промажет даже слепой, а Смит не промажет в принципе. Леви знает, что у него разряд по стрельбе. Еще знает, что Смиту известно о копиях оффшорных счетов, спрятанных там, где он никогда не найдет. Худая подушка безопасности лучше, чем ничего. Леви делает шаг, и в паре дюймов от уха свистит пуля, застревая в дорогущем ковре, привезенном из Италии первым классом. Портить его — кощунство, но банк заберет дом за долги и с небольшим дефектом. Половина здесь уже распродана, остальное заложено вместе с картинами эпохи Ренессанса, мраморной лестницей и позолоченными умывальниками в уборной. Кресло с каретной стяжкой больше не принадлежит Смиту. Больше ему не принадлежит ничего.       — Ты никому не нужен, — догоняет в спину почти ласково, знакомо, скрипит на зубах.       — Значит, не промахнись во второй раз.

***

      За стеклами заходится дождь. Отстукивает дробным звуком по крыше и рикошетом отдает в голову. Леви глушит мотор и выключает фары, чтобы не привлекать внимание. Тачка Ханджи выделяется на парковке среди отполированных соседей, спущенных с конвейера не позднее прошлого года, такая же чужеродная, как пассажиры внутри. Флок не должен ничего заподозрить. Флок не должен много чего еще. Мысль царапает Леви напоминанием, зачем они здесь, а Эрен смотрит в окно, на оплывающие контуры многоэтажки. Мешки у него под глазами темнее и глубже, чем небо, лицо болезненно-бледное, и от вида царапает глубже. Без зонта он вымокнет, но укрыть от ледяного душа Леви нечем. От всего остального — тоже.       — Никогда не любил этот район, — говорит Эрен, натягивая вымученную улыбку. Напряжение перетекает от плеч к плечам по электрической цепи.       — Я тоже.       Бесполезный разговор. Эрен ерзает на сиденье, а Леви отворачивается, наблюдая, как мутное течет вниз, к водостокам, синхронно настроению. Желание взять Эрена за руку лишнее, оно застревает в ладони, как и все другие — за дни, когда Леви не прикасался к нему, понимая, что сделает только хуже. Кому больше? Сейчас думает, себе. Минуты отмирают ожиданием. Губы Эрена сжаты в тугую линию и посерели, словно живое выкачали с кровью, только руки остались теплыми. Ими обнимал в коридоре, склоняя голову к плечу, и Леви чувствовал, как заходится его сердце.       — Я должен идти.       — Подожди.       Что собирается делать, понимает смутно, перегибаясь через сиденье. Эрен ждет. Кадык у него нервно дрожит, Эрен весь, как натянутая струна, порвется вот-вот. Взгляд не вопросительный — пустой, знакомый по отражению в зеркале. Только демоны Леви — застарелые, а Эрена — рядом, за стеклом и парой десятков шагов. Забрать бы себе, одним больше. Мысль вспыхивает внезапно, но кажется верной, и Леви целует не в губы — у сонной артерии, вбирая широкую полосу кожи. Эрен вздрагивает, и на лице отражается куча вопросов, но Леви не видит их, припаянный губами, а чувствует. Жилку пульса и руки, сжимающие плечи до хруста.       — Так будет проще.       Говорит, отстраняясь. Засос расцветает багровым пятном в месте, где Флок точно заметит и прочитает посланием: «Не трогай, не смей». Сделает наоборот. Эрен смотрит как-то затравленно в ответ, но кивает. Шум улицы врывается в салон, а потом становится тихо.       Будет проще.       Леви позволяет себе проводить взглядом высокую фигуру, пока дождь не скрывает Эрена полностью. На губах горчит. Пропитывает виной, и она ползет по салону облаком свинцовой пыли, тяжелея на вдох. Прижигая осознанием: сейчас Эрен поднимается на лифте до десятого этажа. Леви опускает взгляд, замечая застрявшие между пальцами нити волос. Такие же Эрен оставлял на подушке, на полу и одежде, когда тряс лохматой головой. Запрокидывал назад, кончая. Они лезли в рот и путались в пальцах паутиной, пока Леви путался в тяге утопиться в Эрене. Оживший образ тает болезненным возбуждением. У Леви есть время бесцельно покружить по району, заехать в МакАвто или домой, взять забытые в спешке сигареты. Курить хочется непривычно сильно, но ключ в замке зажигания остается нетронутым.       Нетронутым.       В голове лупит идиотская мысль догнать. Заморозить время и заблокировать двери, сказать банальное «останься» и прижать к себе. Но здравое говорит, что бегство — не выход. Не в его ситуации, не снова.       Леви достает телефон, морщась от слепящего света, и надеется отвлечься. В веренице уведомлений непрочитанные сообщения от Ханджи: вопросы, поучения, переживания, словно ему мало собственных. Яркостью экрана выедает глаза. Ханджи спрашивает, что он испытывает к Эрену. Ещё — почему взялся за импровизированное расследование, хотя завязал. «Не вернешься ли ты к веществам» — вшито между строк. Будто между влечением к Эрену и наркотой есть прямая связь (эффект чище). Она спрашивает много, и сообщения висят непрочитанными, забивая память. Всё, что ей нужно знать, он уже сказал. Всё, о чем она переживает: не нырнет ли он вслед за Эреном в дерьмо, вместо того, чтобы вытаскивать. Нет, нет и нет. Ханджи знает, но все равно спрашивает.       Дождь барабанит ровным гулом по крыше, стылым воздухом тянет по ногам из междверных щелей. В консервной банке с жаккардовыми сиденьями тесно физически, оставаться здесь значит отсыреть изнутри. Так паршиво не было, кажется, вечность. Синдром отнятия. От режущего света экрана воспаляются веки, и Леви тянется потушить его, но цепляется за иконку камеры. Он обещал Эрену не смотреть. Себе обещал, что не привяжется, а потом взял его за руку и отвел в спальню. Целовал в приоткрытые губы сам, и все обещания треснули в момент. Эрен ничего не требовал взамен и доверял так, как Леви не стал бы даже себе. Смотрел зеленью с застывшим «хочу», это и подкупило. Или подкупили осторожные поцелуи в сгибы локтя, живые взгляды и стоны, отданные вместо признаний. Эрен тогда отдал больше, а Леви взял. Не мог обещать ничего после, но сделал, а теперь… подложил под садиста и ждет, пока тот наиграется. Почему не лег сам?       Картинка с камер загорается, и в тишину вклиниваются обрывки голосов. Начало Леви пропустил, но сейчас видит, как Эрен стоит в спальне напротив Флока, и они спорят о чем-то на повышенных тонах. Волосы Эрена забраны выше, словно он специально перевязал их на ходу, демонстрируя засос. Провокацию, что сработает быстрее и точнее любых других. Флок по-хозяйски гладит его по щеке, для Леви жест отдается уколом иглы. Смит гладил также. Вертел, как вещь, выкупленную с аукциона Сотбис, и оценивал, насколько она стоит своих денег. Общее у них — тяга присваивать то, что не продается, и ставить в ряд с мебелью стиля ампир и каминными часами. Клеймить фамильным теснением наживо. Ненависть ковыряет старую рану тупым ножом, и видеть Эрена рядом с Флоком отвратительно неправильно.       — Где еще он успел тебя пометить? — говорит он брезгливо и подцепляет Эрена за подбородок. Ощущение давно померкло и отболело, но внутри что-то рвется с неслышным треском, защемляя нерв.       — Там, куда тебе никогда не достать, — отвечает Эрен и на мгновение смотрит прямо в объектив. Так, будто знает наверняка: обещание Леви не сдержал. — Ты его не стоишь.       — Да-да, а ты спасаешь его тщедушную шкуру, очень благородно. Мы это уже обсуждали. Не понимаю, когда ты успел стать таким сентиментальным? Впрочем, не важно. Ведь сейчас ты со мной.       Леви растирает набрякшие веки, и лицо Флока меркнет на пару секунд. Достает голосом. Желание убавить громкость крепнет с каждым слогом, но такого права у Леви нет. Издевательская мысль твердит, что камеры эти — Леви, и план тоже его. Они записывали вещи куда хуже изнасилований, а Леви просматривал от начала до конца, не вовлекаясь. Никогда до. Сейчас дышит рвано и чувствует, как на ребра давит гидравлический пресс. Эрен смеется в лицо Флоку сардоническим смехом, и смех дребезжит по стеклам.       — Только люблю я его, не тебя.       Черноту за окном раздирает дождь. Пощечина Флока пружинит по перепонкам, оседает выстрелом, и голова Эрена дёргается в сторону. Леви дёргается тоже, откидывая телефон на сиденье. В ушах звенит, ломает реальность, и отзвук мечется в черепной коробке. Эрен на записи маленький, словно ненастоящий, он не падает и не уворачивается, и пальцы холодеют от ярости. Безвольное тело пацана, перемазанное в собственной крови всплывает в памяти четче, чем нужно.       «Как ты посмотришь ему в глаза?», — спрашивает внутренний голос, и ответить нечего. Леви решает не смотреть сейчас, отключая экран наощупь. Хуже ломки, выворачивающей суставы до хруста, хуже и мерзких поглаживаний Смита — не вынести… Казалось, эмоции истончились и атрофировались рудиментом, шаткое равновесие, собранное из руин, рассыпалось. Леви трясет, как капли на ветру за окном, и гневом перемалывает хребет в костную пыль.       Пальцы нащупывают ключ зажигания, проворачивая со второго раза. Тойота урчит подтекающим маслом, и Леви выкатывается с парковки, не зная, куда ему ехать. Взгляд Эрена, обращенный вглубь, мерещится за лобовым стеклом, оплывая светофорными пятнами. Леви тормозит у первой попавшейся вывески с надписью «Табак», и в магазин влетает вымокшим до нитки. Небо исходится всемирным потопом, заливая ледяные ручьи за шиворот, и выхлестывает по лицу там, где выдержка выходит из берегов.       — Сигареты.       Девушка за кассой отшатывается, словно Леви пришел не купить, а грабить, и он понимает почему, бросая беглый взгляд на отражение в витрине. С прилипших волос течет, под кожей угрожающе ходят желваки, а взгляд тяжелее, чем тучи на улице. За это Эрен и полюбил? За угрюмую морду и тягу скоблить все до блеска? Болезненный смешок застревает в глотке вместе с признанием. Голос девушки доносится где-то на периферии сознания:       — Вам какие?       — Любые. Покрепче.       В машине Леви прикуривает, свешивая руку в окно, и с первой затяжки легкие напитываются никотином, прибивая к сиденью. Тогда, на кухне, Эрен горчил им весь, но Леви было плевать. Целовал с упоением, глотая выдохи, пробирающие до дрожи, и Эреном замыкало, как высоковольтными разрядами. Леви чувствовал себя живым. Очнувшимся от вечной летаргии, нужным. Мысли плавают в сизом облаке, складываясь в образы, и он насильно уводит их как можно дальше, запрещая себе представлять. Радио, клацнутое по привычке, шипит и давится вместо музыки. Так и не починил, хотя Ханджи просила. Забыл. Дождь иссекает медленно, как минуты, а телефон молчит, и Леви сверлит его бесполезным взглядом, не зная, чем себя занять. Эрен должен написать, когда все закончится. Леви должен отвезти его в клинику и дать распять на кушетке. Порывом ветра пепел закидывает обратно в салон, а сигарета тухнет, пропитавшись влагой до фильтра.       Через пару часов тишину дербанит звоном, и Леви вздрагивает: успел задремать с открытыми глазами. Они не сразу фокусируются на экране: сообщение от Эрена, но странное, с пропущенными буквами, словно руки тряслись, пока набирали. Тревогой царапает внутри, дергает предчувствием ужасного, и Леви давит на газ. Благо, уехать далеко не успел.       Збри меня холдно       На парковке Эрена нет. Под деревом, где мог спрятаться от мороси, — тоже. Леви вглядывается в темень, уводящую по аллее к многоэтажке, но лавки вдоль тротуара мокрые и пустые. Телефон тянет гудки с одинаковым интервалом, и дыхание подстраивается под ритм, замедляясь. Ответа нет. Страх из фонового перерастает в натуральный, заставляя искать силуэт по углам, под карнизами и навесами. Эрена нет нигде, растворился или… из квартиры не вышел. Не смог или не пустили. Неиллюзорная паника долбит виски, и Леви почти близок к тому, чтобы начать звать в голос до хрипа. В цедящем свете — ни единой живой души, только качели скрипят поблизости, вклиниваясь в шелест города чужеродным звуком. Отвратная погода для прогулок с детьми. Разве только… интуиция подсказывает направление, и Леви идет, вымачивая ноги.       Эрен одиноко качается на детской площадке, отталкиваясь от земли. Голова запрокинута вверх, будто в мутной темени он пытается рассмотреть звезды, и петли натужно скрипят под весом, проезжая скрежетом по ушам. Шея белеет изломом, пока Эрен болтается в воздухе маятником, не замечая ничего вокруг. Вперед — вытягивает ноги, назад — поджимает под себя. Волосы треплет ветер, и в жидком фонарном свете не увидеть выражение лица. Леви застывает, не доходя пару шагов: странностью происходящего сковывает сильнее, чем холодом от промокшей куртки, прилипшей к спине, и чавканьем в ботинках.       — Эрен? — зовет вполголоса, и он вскидывает голову в полете, сверкая непонятным взглядом.       — Я думал, ты не придешь.       — Что за бред. Я звонил раз десять… — начинает Леви, но обрывается на полуслове. Догадывается, в чем дело, раньше, чем Эрен пробуксовывает ногами, черпая грязь и останавливается.       — А-а-а, вот почему музыка играла.       Неуклюже слезает, цепляясь за опоры, и шатается из стороны в сторону, улыбаясь кривой улыбкой. Несмышленой, детской. Пугающей. Цепи качели колеблются по инерции темными плетями.       — Моя любимая песня. Он сказал, ты бросил меня…       От понимания мутит: Эрен обдолбанный. Накачанный чем-то под завязку, смеется или плачет, путаясь в ногах. Падает в руки, почти невесомый, и смотрит так, словно видит впервые.       — Успокойся, это я, — говорит Леви не своим голосом, обхватывая за плечи. Вблизи глаза у Эрена огромные, припухшие по краям и мокрые, как всё вокруг, но горят узнаванием. Хорошо. Лучше, чем наоборот. Леви заставляет себя искать плюсы там, где их нет.       — Я замерз… Так замерз…       Слова Эрена булькают и встают в горле комом. Леви замерз тоже, отсырел до костей и покрылся изморозью, проржавев изнутри. Сколько Эрен болтался здесь? Почему не написал сразу? Спрашивать сейчас бесполезно, и Леви уводит за руку, надеясь, что в багажнике среди хлама и списанных бутылок найдется плед. Эрен покорно плетется следом. Спотыкается на ровном месте, но в машину лезет сам, захлопывая дверь. В багажнике нет ничего, кроме запаски, и своей курткой не укрыть, чтобы стало теплее, — вымокла. Леви смахивает капли с ресниц и садится на водительское.       — Пить хочешь? — спрашивает и почему-то не трогается. Дышит носом, отсчитывая ритм по самавритти, и в ответ смотрят поразительно осмысленно. Не отпустило — прояснило на мгновение зацепившимся за реальность сознанием.       — Спасибо, напился уже, — нервно смеется Эрен, выжимая влагу с волос на коврик, и откидывает назад. Взгляд Леви застревает у шеи: поверх краснеющего засоса виднеется четкий слепок зубов. Оттиск, наложенный багровой гематомой, словно Флок хотел не клеймить — выгрызть с мясом и выплюнуть. Самавритти не работает: уровень стресса подскакивает на запредельный, отбивая виски. Эрен натягивает воротник выше, замечая, куда смотрят, и говорит виновато:       — Херня…       В месте укуса кожа разбухла и посинела. Наверняка сейчас не чувствует боли, притупленной веществами, но Леви чувствует за двоих. Она жжет и плавит внутри, пуская по венам ядовитые корни, и руки впиваются в руль. Сколько найдется под одеждой? Заторможенная улыбка Эрена говорит, что много.       — Ты такой красивый, когда злишься, — мурлычит он, и от резких перемен настроения болтает похлеще качелей. Всаживает по затылку на полном ходу. Руки у него сбитые, с красными ободками вокруг запястий, вытянутых на свет. Флок расстарался.       Леви выруливает с парковки, не разбирая в серости ничего, кроме серпантина асфальта, уводящего от жилого района в город. Дорога должна отрезвить, но возня сбоку мешает сосредоточиться: Эрен припаивается лицом к стеклу и бормочет отражению что-то несвязное про полеты и огни. Смехом, как скрипом, дербанит слух. Настоящий Эрен где-то далеко, вместо него — пустотелая оболочка, издающая звуки. Леви тормозит на перекрестке резче, чем нужно.       В интервале тридцати секунд Эрен умудряется обвить за шею ледяными руками и скатиться вниз. Перегнуться через сиденье, поглаживая по бедру и между, стискивая член через джинсы. Движения его неестественные, пошлые и торопливые, с какими берут шлюх на заправках, ощупывая не для удовольствия — для галочки. Эрен никогда не трогал так, и от чужеродности подташнивает. У кого перенял повадки, Леви догадывается: перехватывает запястье на излете, поднося зачем-то к лицу. Пальцы Эрена пахнут жженой проводкой и кислят металлом цепей, за которые хватался на площадке.       — Ты не хочешь меня? — тянет обиженно, одергивая руку. Чего пытается добиться, не понять — сознание помрачилось, а взгляд оплыл неразличимой радужкой. Эрен беззащитный, как ребенок, трется спутанной головой о плечо и готов есть с рук. Смотрит с бесконечным обожанием, и не хотеть его невозможно. Но не такого.       — Что ты принял?       — Не знаю, — простодушно отвечает он, забывая предыдущий вопрос. — Но накрыло охуенно.       «Я вижу», — отвлеченно думает Леви, пролетая милю за милей. Дорога свободна, и внимание к редким машинам ослабевает. Судя по поведению Эрена, Флок дал эйфоретики, а не опиаты или галлюциногены, и это хорошо: меньше отходняков. Лучше, чем наоборот. Мысли вяло ворочаются в уставшем мозгу, повторяясь в формулировках. Стоило бы усмехнуться: Леви никогда не думал, что опыт отличать приходы на глаз когда-нибудь пригодится. Горький опыт, блять. Странно, но тревога постепенно отпускает: Эрен, пусть и неадекватный, рядом, живой, а уж привести его в чувство в клинике смогут. Если повезет, то часть пережитого сотрется из памяти.       — Что ты нашел во мне? — вопрос вырывается с неприятным уколом для совести. Леви душит её в зачатке, отгоняя мысль о том, что пользуется ситуацией. Потом точно не спросит.       — М-м-м? — Эрен пытается уместить колени под бардачок и клацает кнопки аудиосистемы. Суетливый, почти нормальный. — Нужна причина? Мне хорошо с тобой, знаешь как… надо. Типа второго легкого и всё такое. Сопливая чушь, — он шмыгает носом, и боковым зрением Леви видит — улыбается треснувшими по углам губами.       — А ещё от тебя пахнет так странно… горько, но вкусно. Я давно заметил. Понимаешь меня всегда. Ты умный, красивый, добрый, хах…       Леви думает, что детские описания Эрена подойдут скорее любимой мягкой игрушке, чем ему, но под сердцем почему-то теплеет дурацкой нежностью. Эрен продолжает болтать, путаясь в словах, и прерывать поток сознания не хочется. До клиники остается пара кварталов. Леви сбрасывает скорость до двадцати пяти миль, оправдываясь перед собой — нога затекла.       — Я сам не верю, что ты… ну… со мной? Иногда ты такой серьезный и ворчишь, как старик за то и за сё. Сколько тебе лет вообще? Тридцать? Сорок? Стоит, как в двадцать, а по лицу не поймешь, — Эрен смеется, и интерес перешивает желание отвесить ему легкий подзатыльник. — Не важно… но я хотел знать. День рождения, любимая песня… в кафе, помнишь?       Леви помнит. Краснеющее лицо Эрена, словно он неделю набирался храбрости для приглашения, и сахарницу, облапанную за пару часов сотню раз. Рослый, широкий в плечах Эрен, не мальчик — мужчина, а вел себя, как школьница, впервые попавшая на свидание, и Леви удивлялся сам себе, понимая, что не бесит. Не раздражают ни очевидные вопросы, ни любопытные взгляды. Шутки не смешные — и те. Эрен тёр щетинистую щеку, недобритую в одном месте, и виновато опускал глаза. Макал упавшую на лицо прядь в чай. Ядреный концентрат невнимательности. А Леви смотрел — и язык развязывался, как развязывалось что-то еще, затянутое в узел на годы.       — Мне тридцать один, день рождения двадцать пятого декабря.       — В Рождество?! — подскакивает на месте Эрен, хватая за рукав. В темноте его зрачков плещется искренний восторг, будто за знание выдадут миллион.       — Да, в Рождество.       Леви прячет грустную полуулыбку и паркуется задом, втискивая тачку под дерево. Собирается выйти из машины, но Эрен держит, вцепляясь в рукав сильнее. Небо за стеклом черное и гладкое, выплаканное.       — Ты куда? — тянет испуганно, распахивая глаза.       — Тебя вытащить. Надо в клинику, помнишь? Собрать доказательства.       Эрен мрачнеет, словно действительно вспомнил и план, и Флока, но отпускать не торопится. Не замечает, как жует губы и вскидывает голову, заглядывая с мольбой.       — А потом куда?       — Домой.