грустные глаза

темная подворотня, мокрый асфальт. луна отражается в лужах, содрогаясь металлическими бликами (похоже на россыпь пуль). рубашка мокрая от пота и дождя. сердце бьется, давя на ребра. дазаю везет — на преследователей, погони и проносящиеся над головой выстрелы. куникиде не везет на дазая. не везет раниться из-за него почти в сердце (сквозь легкое, отбирая воздух). боль терпимая, дазай невыносим всегда, особенно любезно подставляющий плечо и с нечитаемой маской вместо лица. эмоции скрыты — а у куникиды кровь наружу. дазай утягивает их за поворот, скрывая за углом здания. тяжелое дыхание рвет тишину, куникида облокачивается на холодную бетонную стену, устало прикрыв глаза. идти за дазаем опасно, соваться в душу тем более, но куникиде хочется лезть, хочется вписать его в неидеальную (пока) идеальную жизнь, расписанную по минутам, но дазай не сводится к таблице и расписаниям, он маска под маской и второе дно второго дна. самовольный и ничей. как кот. гуляет сам по себе. куникида гуляет следом, как правильный и верный пес. — тише. дазай накрывает его губы своей рукой: — ты…очень громко дышишь. нельзя чтобы их услышали. нельзя чтобы куникида не дышал. руку жгут болезненные вдохи и выдохи. дазай мысленно считает их, чтобы успокоиться. замерзшие руки и дрожащие губы. очень близко. тепло. их не будут долго искать, потому что никто не заинтересован в смерти дазая (кроме самого дазая). дазай заинтересован в том, чтобы не дать куникиде умереть от кровопотери из-за пули, адресованной не ему. (это ли идеал, закрыть собой неполноценного человека?) куникида закашливается и дазай чувствует, как что-то мокрое стекает по пальцам. ощущения очень знакомые. куникида шепчет, скорее всего себе. — кровь. шаги глухо раздаются по улице. дазай старается не смотреть на свои руки в крови (такая странная привычно-непривычная картина: кровь течет будто его, будто под бинтами белые полосы кровоточат по ранам, изуродовавшим сердце). дождь. кровь. кап-кап-кап. шаги. близко. шаги разворачиваются, дазай провожает их, внимательно вслушиваясь, но в ушах звенит собственное сердцебиение и мелкая дрожь человека под ним. — кажется, ушли, — давит куникида из себя, дазай смотрит на него нехотя. бледное лицо, как тонкий фарфор (так просто разбить?), и потрескавшиеся губы, испачканные ярко-алым и жизненно-важным (пошлый жест близкой кончины — приоткрытые в расстроенном дыхании уста). мокрые пряди слиплись на лбу. дазай убирает их почти нежно. куникида не нежный, не мягкий, не ластится под рукой, а лишь одергивается. говорит почти повседневно: — жилет безнадежно испорчен. — все равно он был уродским. темная подвортня. они делают вид что все хорошо. йосано у всех членов агентства стоит на быстром наборе. — скоро приедет, — говорит дазай скорее себе. он дает куникиде сползти по стене и садится напротив, не зная, держать ли в руках себя или напарника. — все нормально, — дазаю приходится наклониться, чтобы расслышать. звучит достаточно ненормально, чтобы в это не поверить. он укрывает обоих промокшим насквозь плащом. хочется видеть в лице куникиды свое — умирающее. не хочется видеть умирающее лицо — куникиды. тот смотрит неожиданно открыто и искренне (смирившись? не отвергая?) — у тебя грустные глаза…дазай. дазай приоткрывает рот, обдумывая что сказать. (прости?) йосано появляется как раз вовремя, чтобы прервать откровенный разговор. бесконечный дождь заглушает неозвученные слова.