грустные глаза

— куникидушка, — тянет дазай привычную песню, — беспокоишься обо мне? больнично-белый оттеняет его и без того бледное лицо. уголки губ дергаются в подобии улыбки, куникиду от этого тоже едва не передергивает. — подстрелили птичку…ха…ха — смех у дазая выходит короткими выдохами, уголки губ дергаются вверх. он говорит рваными фразами, дышит поверхностно, неровно, но на лице такое изображение блаженства, что хочется вмазать посильнее, хотя лежачих вроде и не бьют. куникида встряхивает его за воротник, и злится, и плакать хочется. руки красные, дазай истекает кровью и ей же захлебывается. глаза неосмысленные, он повторяет, словно в бреду: — а песенка, песенка спета…забавно, — он смотрит, смотрит сквозь, не видя. — только попробуй мне тут умереть, — куникида говорит не то, что хотел сказать. дазай играет дурашливость и несерьезность, как и обычно, куникиду бесит до чертиков. куникиду бесит, что даже сейчас они оба отвратительно играют. от дазая нервы ни к черту. и жизнь к черту. (к дазаю) «беспокоишься?» — издевательски звучит в голове, то ли дазай повторяет, не услышав ответа, то ли проведенная без сна ночь играет с сознанием. — беспокоюсь, — отвечает куникида; в голосе ни стали, ни холода, только усталость и солоноватая искренность. он смотрит на дазая, наверное, совершенно безнадежно, но по-другому уже не получается. он думает, что больше никогда не будет мешать кофе с энергетиком и позволять себе такие слабости. неудавшаяся улыбка так и замирает у дазая на лице. красный, красный, красный. у куникиды перед глазами все красное: и светофоры, и кровь на руках, и дазай, умирающий на заднем сидении. тот все никак не затыкается, но куникида готов простить ему это. пусть говорит, пусть только держится, пусть выживет. куникида не выживет еще одного погибшего у него на глазах. дазай должен знать. должен же понимать хоть чуть-чуть! — ты зачем полез вперед?! — вопрос скорее риторический, но клокочущее беспокойство переливается из чаши терпения. дазая бессмысленно о чем-либо спрашивать или пытаться рационально оценить его поступки. куникида все равно пробует: он с дазаем только и делает, как стучится в закрытые двери, разбивая лоб. — а ты? — голос дазая стихает и ускользает, как его пульс. куникида знает, что это он должен был быть на месте дазая. он должен был войти в здание первым. «потому что меня если что починят, а тебя нет» — йосано бы ударила его за такое отношение к ее способности. хорошо, что ее здесь нет. плохо, что есть только куникида на грани нервного срыва и дазай на грани смерти. — ты совсем не спал, — коротко подмечает дазай, меняя направление разговора. куникида не в состоянии следить за правилами игры, которые тот расставляет. — потому что я о тебе беспокоился, — отрезает он жестко и неаккуратно. потом начинает мягче, хотя смысл дуть на рану, если ее только что посыпали солью? — я… — меж горла встают картинки из ночных кошмаров, — я беспокоюсь о тебе. я боюсь, что однажды не спасу тебя, ты понимаешь? ты понимаешь, дазай? голос надрывается и тревожно звенит, как расстроенная скрипка. — поэтому надо жертвовать собой? — дазай шепчет, отвернувшись к окну. он находит, что без зрительного контакта гораздо легче разговаривать, — кто-то в реке топится, а ты необоснованно подставляешь себя под удар. ты же предполагал, что там будет снайпер. «дазай, будешь ждать моего сигнала» «дазай, я зайду первым» «ты подстрахуешь сзади» куникида повторяет разными словами, по слогам, между строк «не суйся». «там опасно» — не озвучивает он. — поэтому ты сказал, что пойдешь первым? чтобы подстрелили тебя? чем ты тогда от самоубийцы отличаешься? — ничем. доволен? — куникида не хочет спорить. он знает, что и спорить тут не с чем. уходя, он смотрит в спину дазая. — на тумбочке фрукты, — дверь за ним тихо закрывается. — не доволен. меня такое не устраивает, — признается дазай стенам. больница, как и всегда, молчалива. ему больно почти как от пули около сердца. (у куникиды в голове все повторяется искренне непонимающее «беспокоишься? зачем?») (может ли дазай правда не понимать?)