грустные глаза

чем выше взлетишь, тем дольше падать. тем больнее приземляться. с высоты идеалов приземляться будет смертельно больно, куникида предполагает. бездна в глазах дазая на то и без дна, куникида только падает и падает, а логического завершения все так и не видится. неопределенность. с дазаем всегда так: полвзгляда, полслова, полчувства. полуложь, но и не полуправда. неопределенно, неточно, размыто, спрятано под проливными дождями и в темноте переулков. куникида внимателен и чувствителен к каждому не выговоренному слову, вздоху, жесту, легкой смене выражения лица, собирает по крупицам, по кусочкам, дазай большее ему и не позволит. это, наверное, в какой-то степени забота. не подпускать близко, чтобы случайно не навредить. (однако куникида горазд навредиться и без участия дазая) куникида терпелив и усидчив. у куникиды все под контролем. (если не думать, что то, что он делает по своей сути неправильно) он может остановиться: порезы неглубокие, такие, чтобы было достаточно больно, но без сильного физического вреда. он все контролирует: лезвия почти стерильные, антисептики, бинты. красные линии на предплечьях как линейкой выверены. он контролирует силу нажатия. он держит себя в руках. в ответ на боль организмом вырабатываются эндорфины. может, дазаю этого и хотелось? (счастья?) приглушить боль душевную болью физической. подменить одно на другое. соврать себе, обмануться. куникида в последнее время слишком часто его понимает. на запястьях кожа тонкая, надо быть осторожным. надо примериться, чтобы бинт не было видно, если задерется рукав. острое лезвие куникида держит почти по-медицински, надавливает, рисует тонкие раны, жжется неприятно, но, например, не так больно как выходки дазая и его необдуманные слова. не так больно, как ребенок, умерший на его глазах. не так больно, как было всем, им не спасенным. это меньшее зло — решает куникида, смотря как раны заливаются кровью. с кровью из вен уходит какая-то тяжесть с сердца, хотя куникида знает, что потом будет грызться чувством вины. он совсем не спит последнее время. ему плохо. но так — кровью наружу, проще. понятнее. легче. его опять мучают таблеточные сны или их кофеиновое отсутствие. если нажраться успокоительного, то становится совсем все равно. становится легко, но при этом тягуче-тяжко в голове. мысли в кучу, дазай бесконечно его подкалывает и задирает, пытаяясь добиться реакции, но куникида лишь отмахивается. их этот цирк давно была пора заканчивать. и тут у дазая в глазах что-то колышется, мутное, черное, как волнующееся море, как разрастающийся гром. он молчит, но в глазах и так все можно прочитать. остаток дня агентство гадает, кто же первый из них сорвется. тишина висит, как перед бурей. воздух электризуется. никто не срывается. (куникида-то сорвался еще давно) у куникиды все под контролем. контроль в движениях и частоколе шрамов. потом он понимает, что все не под контролем, но чувство ножа под кожей парадоксально возвращает контроль. обнажается кровь, обнажается мясо, рваные края саднят, болит. слишком глубоко, пора завязывать. куникида зашивает порез дрожащими руками и без анестетика. сам — потому что глупо с таким обращаться к кому-то из агентства, без анестетика — потому что заслужил. (человек должен чувствовать последствия совершаемых им поступков, так ведь?) (так ты ему сказал?) может, стоило позвонить дазаю? куникида держится пару дней. на дазая старается не смотреть. иногда его словно трясет, но это так только кажется. «все под контролем, все под контролем» — скрипит он ручкой по страницам «идеала», надеясь, что эти слова обернутся в реальность. — поэзия доппо, — пробует он без особой веры, сминая в руке вырванный лист, но написанные слова лишь кривятся мимо строчек. ночь сегодня просто удушающая. давит на горло, на голову, руки жгутся и зудят, чешутся. руки чешутся исполосовать руки. вместо этого куникида ищет ту самую пачку сигарет «на экстренный случай» и закуривает. отвратительно. как же он отвратителен сам себе, как же отвратительно это существование. звучит, как дазай. куникида смеется — приехали, блять. (это конечная остановка) никотин и правда дарит какое-то облегчение. куникида все-таки проваливается в тревожный сон, то просыпаясь, то вновь засыпая, перед глазами смутные образы. чувство вины и стыда стесняют грудь — почти не вдохнуть. дазай перед ним оказывается не сном, и как так вышло? в агентстве никого, только они вдвоем остались. закатное солнце ложится параллелепипедами по столам, сюрреалистично. воздуха не хватает, куникиде все время душно. он спасается взглядом в окно. дазай дергает за запястье, давя на бинты, всклоченный и нервно-резкий. он одергивает рукав выше, там где белееют старые шрамы и покрываются корочкой новые порезы. его внезапно тошнит, едкая кислота поднимается по горлу, разъедает. рукав все тянется выше и выше, а полосы под ним растут математические точные, аккуратные. свежие и не очень. много. дазай смягчает хватку на руке, пальцами проводит вверх к локтю, а шрамы под подушечками пальцев как шрифт брайля. но куникиду не прочитать. не дается, не подпускает. куникида никогда не говорит «больно», все время терпит. в этом они похожи. — объясни, — дазай пытается рассмотреть в лице куникиды хоть что-то, но там, как в зеркале, тьма и пустота. вроде все и ясно, как солнечный день, а дазай не понимает нихуя. — порезался, — и не придерешься. — доппо, что это? — голос искрится накатывающими эмоциями, вот-вот и сорвется окончательно. на крик или плач, дазай не уверен. он ни в чем не уверен больше. в голове только вопросы, на которые куникида не даст ему ответов. — оставь… меня в покое, — куникида звучит как иссекающий ручей, последние капли, разбивающиеся о камни. падение скоро закончится, дно уже видно. и дазай, неожиданно для себя, оставляет. не трогает, не раскрывает шрамы и не мучает без того измученную душу. он только просит. — прекрати это, пожалуйста. он не предлагает помощь. утопающие друг друга не спасут, один другого обязательно потопит. он все только портит. поэтому так лучше, правильнее, безопаснее: не трогать и не подпускать. куникида ведь выберется? он ведь не оставит дазая, да?

***

куникида неосторожно срывается, а дазай неприятно вспоминает, как это. ему неприятно, что куникида теперь понимает, что было с дазаем до того, как он приходил и бинтовал его обезображенные руки. теперь дазай на стороне того, кто оказывает помощь. должно же было куникиде так не повезти. крови много и она везде, на руках, на столе, каким-то образом на волосах и на лице. у куникиды как это бывает — ступор, он мигает глазами в стену и молчит. ни «здравствуй», ни «привет», ни «помоги». как сломанная кукла, сидит на своей кухне, совершенно разбит, весь исполосованный, чуть ли не на куски порезанный. в глазах застыли непролитые слезы, у дазая, если честно, тоже. он не спрашивает, не тревожит, потому что куникида ему в таком состоянии вряд ли что-то скажет. потому что дазай не уверен, хочет ли он вообще что-то слышать от куникиды в таком состоянии. аптечка обнаруживается также на кухне, очень предусмотрительно, куникида. (как же злит, как же злит) дазай останавливает кровь, смывает ее мокрым кухонным полотенцем, он утирает им лицо куникиды, и тот следует за руками послушно, и правда как кукла. бледен как лист, лицо — фарфор, глаза блестят, обкусанные губы горят красным. он дышит тяжело, устало. ни звука не издаст, только почти что всхлипнет, когда дазай нервно и неровно обрабатывает порезы. некоторые, все-таки, лучше было бы зашить. но куникиду лишний раз страшно трогать. бинты он накладывает потуже и потом тихо прижимается головой к раскрытым ладоням куникиды. тот неуверенно гладит его по волосам. — спасибо, — начинает он совершенно не своим голосом. дрожащим. — тут не за что говорить «спасибо». — прости… — и извиняться тоже не за что. в волнующихся почти черных глазах дазая, куникида видит, что все еще падает. дазай берет его за руки, прижимая костяшки пальцев к губам, и выговаривает шепотом (чтобы не сорваться): — прекрати это. прекрати так делать… прекрати делать себе больно, — он делает паузу, набирает воздуха, — мне тоже больно, я тоже беспокоюсь… я к тебе чувствую… — чувствуешь что? мир сжимается до размеров точки, и есть только дазай, режущий своими словами тишину. (и сердце) — я не знаю, — признается он и себе, и куникиде, не решаясь посмотреть тому в глаза. дно достигнуто.