Сахарный замок

Отвратительно. Мерзко. Омерзительно. Слова вновь и вновь проносились в его голове, пока он лежал на кровати, смотря в потолок, освещённый лучами утреннего солнца. Сна не было ни в одном глазу. За ночь ему удалось поспать не более часа, что не было редкостью для Леви, однако причина обычно заключалась в нескончаемом потоке отчетов и документации, которую Эрвин великодушно скидывал на него, в мыслях о предстоящей вылазке, миссии или других рабочих моментах. Мужчина вообще не помнил, когда в последний раз спал дольше нескольких часов в сутки. Не то чтобы он не хотел этого, просто отвык и не мог заставить себя перенастроить привычный ритм жизни, да и времени на это у него не было, как и острой надобности. В этот раз все было сложнее. Леви не мог уснуть из-за мыслей, которые никак не соответствовали его укладу жизни. Мысли, которым он не хотел поддаваться, но которые будоражили внутри него что-то давно потухшее и утерянное. Собственный запах на ней. В тот момент Аккерман возненавидел своё мужское естество. Он не сразу понял, в чем дело. Она так непринуждённо подошла после душа и, учуяв запах, мужчина не опознал в нем свой собственный. Пристально смотрел на неё, пытаясь понять, что изменилось. Влажные волосы, немного блестящие глаза, чуть покрасневшее лицо и… запах его шампуня. И все это в сумме вызвало незамедлительную реакцию у него в паху. У него встал на неё. Ему хватило одного осознания, что Микаса сейчас стоит перед ним искупавшаяся, излучая его аромат. Сбежал в комнату, устыдившись самого себя. Словно юнец, впервые увидевший женское тело, он поддался похотливым мыслям и чувствовал себя до тошноты мерзким. Леви был далеко не из тех, кто позволял сексуальному влечению затуманить себе мозг. Он без преувеличения мог сказать, что никогда не оказывался в ситуациях, когда шёл на поводу более чувствительной части своего тела. Привыкший держать свои эмоции под полным контролем, мужчина приучил себя также держать в холоде и другие виды потребностей, которые могли бы поставить его в затруднительное положение. Тем вечером Микаса выглядела немного иначе. Леви не хотел это замечать, но порой, свойственная ему наблюдательность, играла с ним злую шутку, периодически подкидывая в голову мысли, что совсем не были ему присущи. Он понимал, что дело вовсе не во внешних отличиях, которых по сути не было. Просто воздух вокруг неё, взгляд, которым она на него смотрела, движения рук отличались. Было в них что-то другое, не соответствующее той девушке, которая переехала с ним в этот дом. И не было в них ничего схожего с той, с которой он воевал бок о бок на протяжении нескольких лет. Утончённость. Леви стало сложно. Легко ему не было изначально. Заниматься тошнотворным сексом и видеть как это ломает что-то в ней. Видеть, как она меняется, меняется ее восприятие происходящего. Будто все ее эмоции, что должны были рваться наружу, были ею проглочены и теперь разъедали ее внутренний мир. Ее вид невольно пробуждал в нем, захороненные глубоко в душе, воспоминания из катакомб, где смерть человека была чем-то естественным, где каждый второй выглядел как мертвец и это никого не смущало. Обыденность, состоящая из ненависти, грязи и запаха протухшей плоти. С каждым днём ее кожа становилась бледнее, глаза все больше потухали, кости сильнее выпирали. И он не мог ничего с этим поделать. Мог только унизительно подготавливать себя к очередному соитию, стоя в ванной и совершая ритмичные движения рукой, лишь бы сократить время контакта. Мог лишь приносить успокаивающий чай, надеясь, что это поможет ей держаться за эту жизнь, что продолжала вонзать ей в спину ножи один за другим. Осознание собственной беспомощности накрыло его неожиданно, заставив впервые усомниться в своей дееспособности. Осмотр Ханджи стал для него последней каплей. Он не помнил, чтобы слова очкастой его когда-либо так задевали, как в тот день. Потому что они стали словно ведром ледяной воды на его оголенные нервы. Ответственность. Он впервые так четко почувствовал ее на своей шкуре. И речь шла не о той отвественности, которую чувствуешь по отношению к своим подчинённым, к своей стране и т.д. Это было что-то другое, более личное. Ответственность за жизнь и чувства определённого человека, зависящего от тебя, была более ощутимой и тяжкой. Более болезненной. Так самоуверенно взяв на себя роль мужа, Леви начал понимать суть этого понятия только сейчас, спустя месяц. Потому что все, что с ней происходит, каждая мелочь начала его волновать уже на подсознательном уровне, будто так и должно быть. И то, как остро он ощущает эту разницу между ответственностью за неё, как за свою подчинённую и ответственностью, которую он чувствует за неё, как за свою жену, стало для него действительно странным и противоречивым открытием. Потому слова Ханджи о том, что он не уследил и довёл ее до такого состояния, были тяжёлым ударом по его совести. Настолько ощутимым, что мужчина поверил в то, что он — это причина ее ужасного состояния. Леви был не из тех, кто накручивает себя по пустякам или жалеет о своих действиях, а потому сознательно он понимал, что его вмешательство было лишь косвенным. Однако именно тут была та тонкая грань, разница ответственностей, когда прекрасно видишь и осознаёшь адекватную правду, но все равно ненавидишь себя за каждый ее безжизненный взгляд, за каждую выпирающую сквозь одежду кость, за каждую просвечивающую через бесцветную кожу вену. Он не мог заставить себя сделать это с ней снова. Иронично. Избегать секса, чтобы сберечь остатки ее внутреннего мира, но одновременно с этим эгоистично продлевать срок ее нахождения здесь. Она злилась на него и он знал об этом, но упрямство было одной из основных черт его характера, поэтому все ее изощренные попытки побудить его выполнить свой долг разбивались о скалы его хладнокровности. Он объяснял это тем, что ждёт момента, когда ей станет лучше, хотя сам до конца не понимал, о чем именно речь. Не понимал, где те границы, те стандарты, которые он смог бы назвать пресловутым словом «лучше», просто потому что не верил, что это возможно в нынешней ситуации, хотя и надеялся на какие-либо изменения. Он ожидал момента, когда посмотрев на неё, сможет убедить себя в том, что не сломает остатки ее личности, если решится выполнить свой долг. Но лучше не становилось. Он был готов собственноручно придушить Ханджи, когда, приехав с придорожного городка, обнаружил весь 104-й отряд в столовой их дома, почему-то он не сомневался, что отправила их именно очкастая, наивно полагая, что этим она оказывает Микасе моральную поддержку. Взгляд сразу нашёл ее, сидящую рядом с Арлертом, белая как мел, она прожигала взглядом собственные руки, судорожно перебирая пальцами и цепляясь за обручальное кольцо, которое было ей словно ошейник, сдавливающий горло и медленно ограничивающий доступ к кислороду. От его проницательного взгляда не скрылись капельки пота на ее висках и слегка подёргивающиеся плечи. Она была на грани. Она молила о помощи и крик ее слышал только он. Будто существовали отдельные звуковые волны, вибрации которых были только для них двоих. Ему не составило никакого труда спровадить неожиданных и нежелательных гостей со своей территории. Несмотря на то, что подчинённые уже не были детьми, которыми пришли под его руководство, они все ещё беспрекословно подчинялись его приказам. Возможно, дело было просто во влиянии, что было присуще молодому майору, и не только по отношению к разведчикам, или же в доверии, которым он заручился со стороны все ещё молодых рекрутов за время совместной службы. Нельзя было отрицать, что все эти факторы в совокупности могли сыграть свою роль, однако результат все же был один — Леви был чем-то вроде народного идола, чьи слова или действия не подвергались сомнению или обсуждению. Аккерман даже отвернулся, когда заметил, как она тяжело встаёт и пытается делать ровные шаги. Вид этот вызывал в нем отторжение ко всему миру, что мелкими электрическими зарядами расползалось по всем нервным окончаниям. По звукам за спиной он понял, что Микаса вышла на заднее крыльцо и в голову его моментально проскочила мысль о том, что она была слишком легко одета для такого вечера. — Я хочу побыть одна! — крик резанул по ушным перепонкам, вынуждая его скривить лицо в раздражении. Блять. Мало кому Леви позволял поднимать на себя голос, ещё меньше было тех, кому он спускал это с рук. На языке его крутилось бесконечное количество колких и весьма грубых высказываний, которые активно просились наружу, но он лишь поставил дымящийся напиток, после чего молча вернулся в дом. Потому что он мог только готовить гребаный чай. Леви чувствовал, что должен быть опорой. Каменной и нерушимой. Чувствовал, что просто обязан держать себя в руках, чтобы она могла позволить себе расслабиться. От размышлений мужчину отвлекли звуки, что доносились из открытого окна. Утренний ветер напомнил о себе громким ударом форточки о стену, вынуждая его повернуть голову на бок и взглянуть на вид, открывшийся сквозь слегка пыльное стекло. Понимая, что с его нынешнего положения, он ничего не увидит, Леви, голый по пояс, медленно поднялся, подошел к объекту своего внимания, и, оперевшись руками об подоконник, направил свой взор на передний двор. Микаса стояла на зеленой лужайке боком к окну, одетая в светлую кофту и бордовый сарафан, на голове ее красовалась соломенная шляпа, что была украшена ярко-красной атласной лентой. В таком положении, она не видела мужчину, что пристально изучал ее из тени комнаты. Держа в руках зелёную лейку, азиатка поливала посаженные ею по обеим сторонам тропинки ростки, периодически неуверенно останавливаясь и с прищуром разглядывая свою работу, будто сомневаясь в правильности своих действий. Она выглядела мило. Мысль эта понеслась, словно ветер, слегка обескуражив самого Леви. Он снова рассматривал аккуратные черты ее лица, мысленно сравнивая с теми, что привык видеть за последние годы, и пытался понять почему ее облик кажется ему другим. И когда девушка слегка повернула голову, давая солнечным лучам осветить своё лицо, Аккерман заметил, как поблёскивают радужки ее глаз на солнце. Он давно не видел этого блеска, ещё задолго до того, как на ее плечи возложили эту миссию, ее глаза перестали гореть. В них сложно было заметить заинтересованность, удовлетворение, восхищение или что-либо другое, а после того дня, когда они впервые ступили на берег моря, в ее глазах не было ничего, что могло бы говорить о душевном покое. Она всегда была настороже. Всегда напряжена, а все ее мысли всегда были направлены на защиту страны, друзей и любимого брата. И осознание того, что какие-то ростки были способны так на неё повлиять, весьма удивляло мужчину. Их взгляды встретились внезапно. Девушка резко развернулась и просто не могла не заметить мужчину, стоящего у окна всего в нескольких метрах от неё. И если он смотрел все также беспристрастно, то Микаса явно растерялась. Леви пристально наблюдал за ее реакцией, как ее глаза перебегали с его лица куда-то в сторону, потом в другую, на цветы, крыльцо, лейку и другие предметы, что окружали ее. На несколько секунд они задержались чуть ниже уровня его лица, после чего в них промелькнуло что-то отдалённо напоминающее растерянность. Внезапно она опустила низко лицо и, повернувшись обратно к цветам, начала снова поливать ростки, которые уже были ранее ею обработаны. Мужчина, слегка озадаченный таким поведением бывшей подчинённой, чуть наклонил голову вбок, чтобы лучше всмотреться в ее лицо. Он мог бы свалить все на старческий маразм или что-нибудь подобное, но глаза его никогда не подводили, поэтому, хоть и с трудом, но Леви на сто процентов был уверен в том, что видел. Микаса смущена. Об этом говорило чуть покрасневшее лицо, бледный, но выделяющийся румянец на щеках и неловкий взгляд из-под длинных и густых ресниц, на которые он впервые обратил внимание. И почему-то, поддавшись непонятному импульсу, Аккерман ухмыльнулся и продолжил сверлить молодую жену глазами, будто пытаясь вывести ее этим на новые эмоции. Он знал, что она чувствует его взгляд и видел, как периодически, краем глаза, она пытается подглядеть за тем, что происходит с этой стороны. Подобное поведение было ему совсем несвойственно, он и сам не понимал что на него нашло, но видеть ее неловкие действия было весьма… забавно. Во время службы ей частенько приходилось контактировать с раздетыми по пояс мужчинами и прежде никакой реакции с ее стороны никогда не наблюдалось, она была всегда беспристрастна и скудна на столь невинные эмоции вроде смущения, хотя в ее ранние годы ему иногда приходилось наблюдать румянец на ее щеках, когда недотитан превышал довольно низкий лимит внимания к ней. Однако это было что-то настолько далёкое и призрачное, что и вовсе в памяти его почти не отложилось, лишь только смутные воспоминания. Возможно поэтому он нашёл в этом что-то занимательное и позволил себе такую ребяческую выходку. Находить в ней что-то новое всегда было интересно. — Микаса! — услышал он громкий оклик откуда-то справа, вынудивший его одним ловким разворотом спрятаться за стеной. — Доброе утро, Санна, — робкий ответ азиатки был еле слышан в его укрытии, но вполне разборчив. — Милая, ты ведь придёшь к Лоре после обеда? — звонкий голос соседки так контрастировал со сдержанными голосами хозяев дома, что казался мужчине чем-то инородным на их территории. — Я… ещё не знаю, — неуверенно ответила азиатка и Леви, даже не видя ее лицо, знал, что она опустила взгляд в пол. — Что?! Ты не можешь не прийти, я очень обижусь, а в моем положении это нежелательно! — наигранно обиженным тоном заговорила женщина, и, сделав небольшую паузу, продолжила: — Твой сад выглядит намного лучше! Флоксы отлично будут смотреться, когда расцветут! Азиатка скромно поблагодарила соседку, после чего разговор их ушёл в обсуждение разных бытовых и семейных моментов, в которые также входили рассказы громкоголосой соседки о протекании ее интересного состояния и Леви решил к нему не прислушиваться, считая, что его подобные, довольно личные аспекты ее жизни, мало касаются. Около двадцати минут потребовалось мужчине, чтобы привести в порядок себя и свою комнату. За довольно короткий промежуток, что он прошёл от своей спальни до ванной, Леви тщательно осмотрелся, дабы оценить состояние дома, но никакие изъяны в уборке не были им обнаружены. За месяц проживания с Микасой, периодически ему приходилось замечать некоторые косяки и упущения в ее части обязанностей, что были возложены на неё ещё в день переезда, однако они были не столь критичны и Леви не стеснялся ей об этом говорить. Сейчас же Микаса заметно прокачала свои способности, а потому внимательный взгляд мужа не смог распознать никаких упущений с ее стороны, чем он был очень доволен. В это время девушка все ещё работала в саду и зашла в дом как раз, когда Леви, полностью собранный, вышел из комнаты. — Сегодня я припозднился с завтраком, быстро съезжу и принесу что-нибудь, — выдал он ровным тоном, на ходу натягивая плащ. — Я уже позавтракала, можешь не приносить ничего, — сказала она без тени упрёка, стоя над раковиной и старательно смывая грязь с рук. — Чем ты завтракала? — спросил он, обернувшись в ее сторону. Он точно помнил, что никаких продуктов не приносил в дом на этой неделе, а сама мысль того, что Микаса в одиночестве ездила за пределы деревни, отдавалась раздражением в виски. — Лора утром приходила, пригласила к себе, там и поела, — ответила она привычным тихим тоном, проходя мимо него и, по наблюдениям мужчины, явно избегая прямого контакта. Пройдя до гостиной, девушка взяла со стеллажа книгу и, присев на диван, уткнулась в ее содержимое, всем своим видом демонстрируя незаинтересованность в дальнейшем диалоге. Будучи довольно проницательным и разборчивым в чувствах людей человеком, мужчина был слегка озадачен ее явным протестом. — Ты пойдёшь туда после обеда? — задал он интересующий вопрос, обойдя диван и встав прямо напротив девушки, сложив при этом руки на груди. Возможно привычки, выработанные его высокой должностью, сыграли свою роль, но мужчину слегка поддевало, когда с ним разговаривали стоя спиной. В особенности, когда это делала она. — Тебе не стоило подслушивать разговор, — сказала азиатка с легким упреком, не поднимая глаз на мужа и почему-то Леви был уверен, что она сказала это чисто чтобы хоть как-то ему возразить, — тем более… в таком виде. Леви ухмыльнулся, продолжая при этом стоять над душой у жены, зная, что это ее напрягает. Слова Микасы пробудили где-то на задворках его сознания азарт, подействовав, как искра на пороховую бочку. Вспомнив ее смущенное лицо, которое он наблюдал чуть ранее, мужчина почувствовал острую надобность увидеть что-то подобное ещё раз. Он бы не смог объяснить этот внезапный порыв словами, сколько бы не пытался. — Периодически я сплю без одежды, — выдал он будничным тоном, наблюдая как слегка напрягалась ее челюсть, а ресницы чуть задрожали, это было именно то, что он ждал и хотел увидеть, — так что тебе ещё повезло. — Скорее всего не пойду, Ханджи велела особо не сближаться с местными, — тихо произнесла она после недолгой паузы, проигнорировав провокационную фразу, брошенную им. — Я уверен, что она велела это исходя из соображений секретности данной… миссии, — сказал он вкрадчивым тоном, сделав небольшую запинку, так как происходящее уже сложно было назвать миссией, но другого определения подобрать он не мог, — однако, я никогда не замечал за тобой привычки чесать языком, поэтому можешь сходить… если хочешь. Девушка подняла на него глаза, в которых отчетливо читалось недоумение и легкая насторожённость, будто она опасается чего-то. Выдержав зрительный контакт всего на несколько секунд, она пару раз моргнула и снова уткнулась в книгу. — Я все-таки прислушаюсь к указаниям, — ему не составило труда распознать в ее наигранно-ровном тоне фальшь, она всячески старалась звучать естественно и непринуждённо, хотя язык ее явно еле держался, чтобы не выпустить очередную колкость. — Твой муж не Ханджи, а я, — сказал он с легким нажимом, дабы обратить на себя ее внимание и продолжил, когда Микаса вновь подняла на него глаза, — тебе не нужно ничьё одобрение, помимо моего. После недолгой паузы, во время которой азиатка со слегка напряжённым лицом, о чем говорила легкая морщина на лбу, продолжала смотреть ему в глаза, будто ища там ответ на что-то, она лишь кивнула ему, затем немного подтянула ноги, устраиваясь поудобнее, и вновь переключила своё внимание на содержимое ветхих страниц, явно давая понять, что больше не хочет говорить с мужем. Она его злила. Злила совсем не так, как злят подчинённые, сделавшие очередную оплошность. И не так, как разозлила его в тот раз, когда заявилась в кабинет с до невозможности раздражающей речью о том, что согласилась на миссию, дабы принести своими действиями пользу Элдии. Злила совсем по-другому. Так, что хотелось отшлепать. И, видимо, собственные абсурдные мысли стали для него неким щелчком, оповещающем о том, что пора ретироваться с этого места, тем более, что стоял он над читающей девушкой уже некоторое время и смотрелся, скорее всего, весьма странно. Накинув на плечи плащ, Леви быстрыми шагами вышел из дома. Аккерман убил несколько часов на то, чтобы закончить все свои дела, скопившиеся за последнее время. Он съездил в штаб, впервые за долгое время присутствовал на тренировке новых рекрутов, забрал свежие документы. Занимал голову всем, что попадалось, лишь бы не возвращаться мыслями в сахарный замок, где так непринуждённо, почитывая книжку, сидела его жена, должно быть не подозревая какие картинки с ее участием возникают в его голове последние два дня. — Выглядишь ещё более взвинченным, чем обычно, что-то случилось? — услышал он невозмутимый голос командира позади себя. Эрвин сидел за своим столом, в привычном ритме перебирая документы, что в довольно хаотичном беспорядке лежали на деревянной поверхности. Отвернувшись от окна, в которое Аккерман молча смотрел уже довольно продолжительное время, он бросил взгляд на давнего друга и, заметив раскиданные бумаги, с удивлением отметил, что не обратил на них внимания, когда полчаса назад заявился в кабинет командира. Хотя раньше, он первым делом кидал в сторону Смита едкие комментарии по поводу его неряшливости. — Не случилось ничего, кроме срача на твоём столе, уберись тут, — бросил мужчина, с презрением глянув на рабочее место друга, перед тем, как занять уже давно устоявшееся за ним место на диване. Кабинет Смита никогда не менялся. Леви заметил это несколько лет назад. За последние годы жизнь внутри стен претерпела множество изменений, которые оставили свой отпечаток на судьбе каждого жителя острова. Потеря стены Мария, голод, атака на Трост, революция, правда о происхождении титанов, война и множество других потрясений перевернули привычный уклад жизни населения, вынудив их всеми способами адаптироваться к новым условиям жизни. Люди изменились, поменялись ценности, потребности, взгляды на жизнь и даже на власть. Леви никогда не забывал то время, когда Разведкорпус встречали у ворот с криками, недовольствами и проклятиями, не забывал камни, что бросали в них отчаявшиеся родственники, потерявшие своих детей, братьев и сестёр во время очередной вылазки. Он не забывал время, когда из-за недостатка финансирования его подчинённым приходилось неделями питаться одной зеленью и черствым хлебом из некачественных зерновых культур. И тогда ни один из них не мог даже представить, что настанет время, когда разведчиков будут величать героями и спасителями Элдии. Леви никогда не злился на людей за прошлое, которое теперь многим казалось ночным кошмаром, от которого они проснулись. Жизнь текла по-другому, окружение было другим, атмосфера и воздух были другими. И только кабинет Эрвина Смита оставался прежним. Будто время в нем остановилось. Леви приходил в него, садился на старый диван и чувствовал себя на своём месте. Иногда ему казалось, что вот сейчас Эрвин закончит с документами и поведает ему очередной безумный план для следующей вылазки. Аккерман совсем не скучал по титанам, крови и бесконечному потоку трупов, которые когда-то были новобранцами, что мечтали посвятить сердца во имя свободы. Просто Леви не хватало того мира, где каждый день был наполнен целями и смыслом. Мира, где он знал за что борется и к чему стремится. Когда-то в прошлом Эрвин дал ему ориентир и теперь, стоя на финишной прямой, Аккерман впервые чувствовал странное напряжение перед последним шагом. Шаг в неизвестность, в мир, где не будет причин просыпаться. Шаг в пустоту. — У тебя ушло тридцать три минуты на то, чтобы заметить это, — с ухмылкой сказал Смит, не отрывая взгляда от документов, — обычно тебе требуется около секунды, поэтому я предположил, что твои мысли сейчас заняты другим. — Возможно, ты забыл в какой заднице я оказался по твоей прихоти, — с нескрываемым осуждением бросил Аккерман, вынудив друга поднять на него глаза. — В этой… заднице ты уже больше месяца, но таким я тебя вижу впервые, — с насмешкой, без тени злости сказал Смит, продолжая сверлить подчинённого проницательным взглядом, который Аккерман искренне ненавидел. В такие моменты ему казалось, что Эрвин читает его, словно книгу и только забавляется попытками Леви что-то контролировать. — Я слишком хорошо тебя знаю, Леви, можешь рассказать мне и я выслушаю, однако, если ты не хочешь, вынуждать тебя я тоже не буду. Командир ещё на некоторое время задержал прямой взгляд на собеседнике, будто пытаясь его этим убедить в своей искренности, однако, не дождавшись ответа, продолжил заниматься своими делами. Оставшееся время в кабинете царила тишина, разбавляемая только шелестом бумаги и скрежетом чернильного пера. На секунду Леви представил, как он рассказывает Эрвину о том, что начал испытывать сексуальное влечение к своей не малолетней, но все ещё юной партнерше по миссии, с которой служит бок о бок уже много лет. И даже мысли об этом вызвали у него лёгкую тошноту и боль в висках. Почему-то он был уверен, что Смит отреагировал бы вполне адекватно, будто слушал очередные новости о ситуации в стране и лишь позже, со слегка задумчивым выражением лица, поинтересовался бы о каких-нибудь деталях, создавая видимость того, что даже такой расклад событий был им заранее предвиден. Домой мужчина вернулся вечером, злясь на себя за то, что полностью провалил миссию по обеспечению Микасе здорового питания, так как за день ни разу не занёс ей еды. Просто не хотел ее видеть. Как и не хотел заходить в этот дом. Обычно подобное пренебрежение собственными обязанностями было ему совсем не свойственно и ничего, кроме раздражения, оно ему не приносило, однако в этот раз он пошёл на поводу своих личных желаний и жалеть об этом не собирался. Приняв душ и переодевшись, Леви, не изменяя привычному расписанию, занял своё место за письменным столом и взялся заполнять уже приевшиеся за столько лет отчеты. Микасы не было дома, чему мужчина поначалу даже был рад, потому что считал, что в ее присутствии не сможет полностью сосредоточиться на работе. Однако шло время, стрелки часов перевалили за десять, а тишина дома все ещё разбавлялась только скрежетом пера и стрекотом цикад за окном. Микаса была далеко не из тех, кто не способен постоять за себя, а потому за ее безопасность мужчина вовсе не переживал. Уровень доверия к ней также превышал все допустимые нормы и параметры, поэтому мысли, что девушка могла просто сбежать Аккерман также не допускал. Зная азиатку, Леви мог предположить, что она просто задержалась у соседки, других адекватных причин ее отсутствия в столь позднее время он не видел. Причин для паники просто напросто не было и не могло быть. Однако между рёбрами все равно скребло. Ее долгое отсутствие в этом доме стало непривычным и чем-то неестественным, а Леви ненавидел, когда в его жизни нарушали постоянство. Спустя десять минут непрерывных расхождений по комнате, Аккерман чертыхнулся, взял свой плащ и покинул дом. На улице было довольно темно и тихо, улицы были освещены только лунным светом и факелами, что горели по правую сторону от основной тропинки через каждые десять метров. Прохладный ветер, даже сквозь плащ, морозил кожу, вызывая лёгкие мурашки, на которые мужчина вовсе не обращал внимания. За свою жизнь ему приходилось выживать и в более суровых погодных условиях, а потому подобное недомогание мало его беспокоило. Предположения о том, что Микаса задержалась у соседки тут же рухнули, когда Леви, пройдя чуть дальше по улице, обнаружил, что свет не горит ни в одном из соседних домов. Слишком тихо. И только ближе к перекрёстку, он начал слышать отдалённые звуки, что шли со стороны центра деревни. Голоса детей и взрослых, смех в перемешку с музыкой и топотом ног. В центре явно было какое-то местное мероприятие или движение, на которое мужчина до нервной дрожи не хотел идти, однако груз ответсвенности на плечах и непонятное давление в грудной клетке требовали срочно отыскать Микасу. Дойдя до последнего поворота, за которым и происходило народное гуляние, мужчина чуть затормозил и вышел из-за угла неполностью, чтобы все ещё оставаться в тени здания. На небольшой площади, габариты которой едва доходили до половины тренировочного поля в штабе, собралась, должно быть, большая часть населения Ройтлина. В центре горел яркий костёр, вокруг которого, образовав довольно широкий круг, располагались низкие скамьи и стулья, на которых сидели жители. Одни переговаривались между собой, другие воодушевлённо хлопали активно кружащимся в танце у огня, третьи, сидя в обнимку или же в одиночестве, просто наблюдали за остальными, укутавшись в плед. С одной стороны, между скамьями, на небольшой, собранной из старых досок, импровизированной сцене, на которой помещалось от силы четыре человека, сидели местные музыканты, что мастерски воспроизводили ритмичную и активную музыку. Двое из них, достигшие пожилого возраста, играли на довольно потрепанных гуслях, а третий, молодой парень, отыгрывал свою партию на бонго. Чуть впереди, свесив ноги со сцены и раскачивая их в такт музыке, сидела девочка лет восьми, дополняя мелодию игрой на свирели. В нескольких метрах от основного движения стоял маленький стол и рядом с ним две большие дымящиеся кастрюли, над которыми орудовали несколько женщин, половниками они разливали чай по кружкам, в то время, как другие две девушки активно разносили горячие напитки сидящим. Ностальгия. Леви и не подозревал, что способен испытывать чувство тоски по минувшим дням. Будучи не особым ценителем шумных сборищ и беспредельных развлечений, он редко присутствовал на таких деревенских мероприятиях. Однако ему часто приходилось быть наблюдателем ночных гуляний, которые периодически устраивали разведчики по особым дням. Перед крупными вылазками, которые никогда не обходились без множества жертв, старшие по званию не скупились на организацию общего костра, надеясь, что это поднимет разведчикам боевой дух или же станет прощальным подарком для тех, кому было суждено посвятить сердца на предстоящей миссии. Леви и не помнил, когда они в последний раз устраивали что-то подобное, должно быть ещё до первой атаки на материк. Потом же, когда разведчикам открылся мир за стенами, все мероприятия медленно, но верно приобрели светский облик, стали чем-то вроде формальности или же политическим инструментом. Не осталось той атмосферы, когда сидя у костра со своими товарищами, смеясь над шутками, слушая их мечты и цели, ты полностью освобождаешь голову от страха и переживаний, чтобы сохранить в сердце и памяти этот светлый момент, зная, что он может больше никогда не повториться. Леви был уверен, что Микаса, смотря на этих людей, думала о том же, о чем и он. Вспомнив о причине своего пребывания здесь, Леви начал глазами выискивать среди множества людей знакомую темную макушку, которая была обнаружена им всего за несколько секунд. Азиатка сидела на ближней скамье спиной к мужчине и, чуть повернувшись корпусом влево, внимательно слушала местную женщину, сидящую рядом с ней и воодушевлённо что-то рассказывающую. Микаса, к удивлению мужчины, выглядела действительно заинтересованной, периодически она чуть кивала соседке, легкая улыбка на ее губах была столь естественной, что на секунду Леви подумал, будто ему померещилось. Она мёрзла. Об этом не говорили какие-то явные признаки, но мужчина мог распознать это в мимолётных жестах. В ее слегка напряженных худых плечах, в том, как она периодически чуть потирает их руками и в том, как она ёрзает на месте, должно быть, сама этого не замечая. Азиатка была одета в светлую тонкую кофту, явно пропускающую под себя пронизывающий ветер, который, к слову, был более ощутим на открытой площади. Леви и не помнил, сколько раз сказал ей одеваться теплее по вечерам и ее упрямое непослушание начинало ему порядком надоедать. На ходу снимая свой плащ, мужчина неторопливыми шагами двинулся в сторону жены. Раньше Микасы, он был замечен соседкой, что резко оборвала рассказ на полуслове и уставилась на него сначала вопросительно, потом же, видимо, опознав в нем мужа своей собеседницы, смотрела с хитрецой в глазах, которую Аккерман хоть и заметил, однако решил не акцентировать на этом внимание. Аккуратными движениями он накрыл плечи азиатки накидкой, почувствовав при этом, как она вздрогнула от неожиданности, видимо, ощутив на себе контраст температур от тёплой ткани. Резко обернувшись, Микаса взглянула сначала на плащ, после чего подняла на него глаза, выражавшие крайнее удивление. Руки мужчины все ещё лежали на ее плечах, чуть их сжимая, но совсем не с целью причинить ей боль, скорее наоборот, будто пытаясь через это уверенное касание передать ей часть своих сил. Девушка, да и соседка, все ещё смотрели на него в ожидании и Леви, понимая, что пытаться перекричать музыку и привлекать к себе внимание будет крайне глупо, наклонился к самому ее уху и четко проговорил: — Здесь холодно, не задерживайся. Мужчина уже хотел выпрямиться и уйти, когда внезапно уловил носом запах, отодвинувший на задний план все звуки, музыку, людей и здравый смысл. Тот самый запах. В голову его снова лезли картинки не самого нравственного содержания, мозг как назло подкидывал воспоминания той злополучной ночи, когда ее пальцы почти невесомо скользили по его торсу, очерчивая контур шрама. И неизвестно, как далеко ушли бы его мысли, если бы напряжение, которое он почувствовал под своими руками, не охладило его пыл, дав понять, что он уже некоторое время дышит Микасе куда-то в район шеи. Резко выпрямившись, мужчина развернулся и быстрыми шагами покинул местное празднество, по дороге проклиная себя за такую, несвойственную ему, но в последнее время участившуюся несдержанность.

***

Микаса вернулась минут через сорок, когда Леви выходил из ванной, где долгое время стоял под холодным душем, надеясь, что это поможет немного прийти в себя. Он не стал об этом думать, скорее наоборот, пытался всячески отгонять от себя все мысли. Леви ненавидел, когда действия, неважно свои или чужие, не поддавались рациональному объяснению. Он не отрицал очевидное, как например то, что он хочет Микасу, но это была лишь верхушка айсберга. Корень проблемы был намного глубже и Леви, на подсознательном уровне, понимал, что если начнёт в этом копаться, то это явно обернётся проблемами для них двоих и их миссии. — Спасибо за плащ, — услышал он позади спокойный голос Микасы, когда, заняв своё место за письменным столом, взялся за работу. Мужчина лишь кивнул в ответ, чуть обернувшись в ее сторону, даже не зная, заметила она этот жест или нет. Что-то внутри него кричало о том, что сейчас, именно в данный момент, ему следует ограничить общение с ней. Привыкший доверять своему внутреннему голосу, Леви полностью сосредоточился на работе и старался лишний раз даже не отводить взгляда от документов. Прожив с ней месяц, он знал, что сейчас она пойдёт в ванную, проведёт там не больше получаса, после чего выйдет, развесит постиранное белье и поднимется к себе в комнату, а учитывая, что время довольно позднее, то была вероятность, что девушка предпочтёт закончить свои дела быстрее. Ему нужно было лишь дождаться, а на утро, когда голова будет ясна, обдумать ситуацию и разложить все по полочкам. Однако в его жизни никогда ничего не шло гладко. Через минут двадцать сзади послышалось непонятное грохотание и, обернувшись, Леви лицезрел, как Микаса, в фартучке и косынке, выходит из ванной, держа в руках ведро воды и тряпки. Леви накрыло волной раздражения, но он старательно держал эмоции под контролем, чувствуя, как правый глаз начал дергаться от напряжения. Не отрывая взгляда, мужчина наблюдал за женой, которая, наклонившись над ведром, усиленно выжимала тряпку. — Что ты делаешь? — процедил он сквозь зубы, пытаясь не переходить на слишком резкий тон. — Мне нужно сделать влажную уборку, я сегодня не делала, — спокойно ответила девушка, не оборачиваясь на мужчину. — Ты можешь сделать это завтра, иди спать, — сказал Леви, вложив в голос немного нажима, надеясь, что она не станет сопротивляться. — Завтра я буду занята садом, ты можешь продолжать работать, я сделаю все тихо и быстро, — невозмутимо ответила она, продолжая быстрыми движениями протирать подоконники, либо проигнорировав, либо просто не заметив его недовольства. Поняв, что дальше давить смысла нет, если он не хочет наводить лишней суеты, мужчина сдался и снова направил все своё внимание на кипы бумаг. Игнорируя шорохи, что периодически слышались за его спиной, Леви обрабатывал бумаги одну стопку за другой, ни разу не отводя взгляд за пределы поверхности стола. Поначалу Микасу почти не было слышно и видно, чему он был несомненно рад, однако минуты сменяли друг друга и девушка медленно, но верно перебазировалась на его территорию. Обходя его стол с одного края на другой, она сосредоточенно вытирала пыль со стеллажей, стоящих рядом с его рабочим местом, доставала каждую книгу, чтобы пройтись по ней тряпкой. На его памяти, это был первый раз, когда мужчина злился из-за слишком тщательной уборки. Напряжение нарастало, движения пером становились все резче, отчего отчеты выглядели не совсем аккуратно и периодически на них возникали кляксы и опечатки, в виду того, что Аккерман никак не мог собраться. Микаса с абсолютным спокойствием продолжала делать свою работу, даже не замечая взвинченного состояния мужа. Очередное безобразное чернильное пятно стало для него последней каплей и Леви, бросив напоследок, чтобы она сообщила ему, когда закончит, встал со своего места и быстрыми шагами вышел на задний двор, хлопнув за собой дверью. Сев на верхнюю ступеньку, мужчина сделал глубокий вздох, чувствуя, как напряжение отступает, оставляя за собой только желанное расслабление. Свежий ночной воздух успокаивал своей прохладой, помогая прийти в норму разыгравшимся нервам. Ему нужно было выговориться. Он понял это внезапно. Леви никогда не был любителем пустых разговоров и предпочитал оставлять внутренние думы там, где они зародились. Он не считал жалкими тех, кто делится своими проблемами и переживаниями, для него это был один из способов бороться с ними и не сойти с ума. Просто ему этот способ не подходил. Он был готов слушать других, давать совет и высказывать своё честное мнение, но не раскрывать душу в ответ. Леви верил, что оглашая свою проблему, человек придаёт ей форму, тем самым ещё сильнее укрепляя ее в своей голове. Намного проще для него было потушить пожар до того, как дым от него разойдётся. Но что делать, если очаг возгорания не обнаружен, а дым заполнил все пространство вокруг, он не знал. Задумавшись, мужчина не сразу заметил появление ещё одного человека на крыльце. Девушка присела по левую сторону от него и протянула кружку с дымящимся напитком. Леви не сразу отреагировал. Повернув голову в ее сторону, он остановил усталый взгляд на лице Микасы, будто пытался найти в нем тот самый очаг. Она смотрела на него в легком недоумении и, когда пауза затянулась до неловкости в воздухе, кивнула на кружку, что все ещё держала в руке. Только после этого он перевёл взгляд на чай и аккуратно, чтобы ненароком не обжечь девушку, взял его с ее рук. Как только рука была освобождена, Микаса обеими ладонями взяла свою кружку и, повернувшись в сторону двора, начала мелкими глотками пить согревающий напиток. Было спокойно. Контраст собственных реакций на неё удивлял мужчину. Если час назад он был готов лезть на стену из-за ее присутствия, сейчас Леви чувствовал небывалое спокойствие. Взяв кружку в своей привычной манере, мужчина сделал первый небольшой глоток. Невольно он отметил, что в их руках были именно те кружки, которые были принесены им со штаба и в которых они впервые пили вместе чай. Как муж и жена. — Все ещё ужасно? — тихо спросила девушка, чуть повернув голову в его сторону и смотря на него в немом ожидании. — Да, все ещё ужасно, — таким же ровным тоном ответил Леви, однако кружку так и не отложил, продолжая раз за разом отпивать приготовленный ею чай. Микаса лишь еле слышно усмехнулась. — В штабе все хорошо? — спросила она через некоторое время, когда пустые кружки уже были отложены, чуть повернувшись корпусом в его сторону. — Ты ведь хочешь узнать что-то конкретное? — задал он встречный вопрос, все ещё смотря прямо перед собой. Не хотелось видеть ее взгляд полный надежды, что вот сейчас он расскажет ей что-то про ее драгоценного Эрена. — Нет… я… просто хотела узнать, как дела у ребят, — тихо пояснила она, чуть опустив взгляд, видимо, поняв его подозрения. — У них все хорошо, — выдал он ровным тоном, краем глаза заметив, как она снова цепляется пальцами за кольцо, пытаясь найти в себе силы задать этот вопрос, который вертится у неё на языке и который Леви уже услышал, хоть он и не был произнесен вслух. — Эрен ещё не вернулся в штаб, из наших его пока никто не видел. Он не хотел говорить этого. Просто не смог смотреть, как она мучается в неведении. Не хотел вообще обсуждать с ней Йегера, точно не на территории этого дома. Сидя в этой клетке, цепляясь за ошейник на пальце, она все ещё переживала за своего братца, ради которого пустила жизнь под откос и это не могло не злить. Он не заслужил ее. Леви знал это всегда, но не говорил вслух, потому что считал, что не имеет права влезать в это. Не имеет права указывать ей кого любить, за кем следовать и ради чего жить. Ее жизнь всегда была под чужим контролем, она плыла по течению, по которому ее вели другие и Леви не хотел быть ещё одним человеком, указывающим ей направление. Он хотел быть тем, кто увидит, как она найдёт его сама. Почувствовав непонятные копошения с левой стороны, мужчина отвлёкся от мыслей и повернулся в ее сторону. Пытаясь поправить выбившиеся пряди, Микаса случайно зацепила косынку так, что та, вывернувшись наизнанку, сползла с ее головы и, зацепившись за нос, скрыла всю нижнюю часть лица. Девушка уже намеревалась стянуть мешающую ткань, но ее рука внезапно замерла в воздухе и мужчина даже не сразу понял, что дело в его собственной ладони, которая крепко удерживала ее за предплечье, не позволяя дотянуться до лица. Микаса смотрела на него недоумевающим взглядом, ожидая либо объяснений, либо дальнейших действий, а он и сам не знал что сказать, просто продолжал молча смотреть ей в глаза. Просто ему это нужно было. Нужно было ощутить под второй рукой тепло, исходящее от ее шеи, нужно было очертить большим пальцем линию ее скулы прямо поверх ткани. Чувствовать на себе этот слегка напуганный взгляд загнанного зверька и упиваться им, испытывать незнакомое прежде удовольствие от того, как она сжалась и замерла от его прикосновений. Глазами он скользил по ее лицу, что так безжалостно было скрыто от него, и пытался мысленно воспроизвести в памяти его черты. Аккуратный прямой нос, шрам под глазом, служащий неким клеймом, говорящим о ее безоговорочном доверии к недотитану, скулы, за последний месяц ставшие ещё более выразительными и губы, небольшие, но по-особенному притягательные. Он не видел их, но был уверен, что сейчас они чуть приоткрыты, она всегда неосознанно так делала, когда была чему-то удивлена. Ему нужно было это проверить. Чуть надавив, он потянул ее за шею ближе к себе, не чувствуя при этом никакого сопротивления, мысленно понимая, что это просто шок действует на неё так. Их лица оказались на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга, позволяя ему заглянуть прямо ей в глаза, вынуждая его про себя согласиться со всеми восторгами, что ему довелось услышать по поводу уникальности разреза ее глаз. Он напрасно пытался отыскать в них хоть одну разумную мысль, протест или отрицание, которое могло бы отрезвить его, но видел лишь растерянность и полное отсутсвие понимания происходящего. Потратив несколько секунд, показавшихся ему часами, на то, чтобы собраться с мыслями, Леви прикрыл глаза и неспешно сократил расстояние между ними, прижавшись к ее губам своими прямо поверх тонкой преграды. Он замер на несколько секунд, ожидая бурной реакции, удара или чего-то подобного, но ничего не последовало и это не столько успокаивало, сколько настораживало. Отпустив ее предплечье, Леви обхватил обеими руками шею девушки, зарываясь пальцами в чуть отросшие волосы, отрезая ей все пути к отступлению. Он впервые чувствовал острое желание поддаться собственному безумству. Аккерман не смог бы объяснить происходящее словами, если бы его попросили. Будимый непонятным импульсом, который возник у него в груди при соприкосновении с ней и растёкся по венам, словно дорогое вино, туманя разум мужчины, Леви стал более уверенным в своём безумстве, более настойчиво сминая ее губы, наслаждаясь их теплом и вкусом, что были ощутимы, даже сквозь раздражающую ткань, которую хотелось с неё содрать. В этом самом месте, где разум, никогда его прежде не подводивший, неожиданно уступил место чему-то непонятному, незнакомому и пылающему ярким пламенем, зародившемуся неожиданно и неподдающемуся контролю, он чувствовал как весь организм, все живое в нем охватывает страстное желание жить, а не существовать. Он впервые чувствовал острое желание быть единоличным обладателем чего-то. Или кого-то. Старательно игнорируя сигналы, которые посылал мозг, пытаясь безрезультатно взывать к его разуму, Леви прошёлся языком по ее нижней губе, после чего попытался углубить поцелуй, но неожиданно почувствовал напряжение с ее стороны, которое, словно ведро воды, чуть остудило его пыл, заставив мужчину взять себя в руки. Медленно отодвинувшись от ее лица, все ещё не отрывая рук с ее шеи и вернувшись к тому расстоянию в несколько сантиметров, Аккерман замер, смотря в ее шокированные глаза, пытаясь быстро привести в норму сбившееся дыхание. Мужчина стянул рукой косынку, покрытую мокрыми пятнами, с ее лица, открывая себе вид на покрытые ярким румянцем щеки и чуть опухшие и покрасневшие губы. Ему потребовалось собрать в кучу весь остаток самоконтроля, чтобы снова не впиться в неё уже довольно грубым поцелуем, потому что весь ее невинный, но при этом довольно сексуальный вид именно к этому подстрекал. Медленно и как-то обессилено прижавшись своим лбом к ее, будто ища в ней энергию, Леви закрыл глаза и начал глубоко дышать, пытаясь этим взять под контроль разыгравшееся воображение и гормоны. — Это ведь не считается? — прошептал он ей прямо в губы, не открывая глаз, имея в виду то, что благодаря косынке, ее первый поцелуй, который был Микасе так важен, все ещё при ней. Он хотел в это верить. — Не считается, — ответила она хриплым, тихим голосом, в котором мужчина, к великому счастью, не услышал и тени упрёка или недовольства, сделав про себя предположение, что она не совсем ещё осознала случившееся. Леви неспешно встал со своего места и, не глядя на жену, скрылся в доме, надеясь, что не стал причиной ещё одной трещины на ее искалеченном сердце.