Сахарный замок

— Ну, осмотр окончен, я забираю твои анализы в штаб для окончательной проверки, но если верить моим предположениям, то ты не беременна, — выдала Ханджи с легким разочарованием, после чего встала с кровати и одним движением сняла перчатки. Зое явилась на порог их дома ровно через месяц после заселения и завалила Микасу несколькими десятками вопросов, совершенно при этом не сдерживаясь в выражениях. Женщина называла все своими именами и не тратила время на попытки зашифровать неловкие вопросы в более приличную форму. Так даже было легче. Микаса отвечала на все честно, ничего не укрывая и почему-то совершенно не смущалась, как было месяц назад. Будто сам смысл смущения исчез в ее понимании. — Так, давай пройдёмся по информации ещё раз, чтобы удостовериться, — сказала женщина и села на стул рядом с кроватью Микасы, рассматривая медицинские записи, сделанные ей за время осмотра, — половой акт между вами был семь раз, из них четыре раза выпали на благоприятные дни, проблем с самочувствием нет, месячные начались и закончились согласно расписанному мной циклу, все правильно? — Да, — равнодушно ответила Микаса, лёжа на кровати и рассматривая деревянный потолок, пытаясь найти в нем хоть что-то, за что можно было бы зацепится взглядом. — Микаса, ты хорошо питаешься? Ты очень похудела, твой организм испытывает стресс — это тоже может отрицательно сказаться на твоей фертильности, — продолжала женщина говорить явно обеспокоенные тоном. — Я хорошо питаюсь, — ответила Микаса, все ещё не отрывая взгляда от потолка. Ханджи некоторое время молча смотрела на азиатку. Микаса знала что увидит, если обернётся на неё, поэтому намеренно продолжала сверлить глазами старые доски, которые давно нуждались в ремонте. — Микаса, может ты хочешь пого… — Ханджи, — перебила ее девушка, вынудив женщину слегка придвинуться к ней в ожидании, — если мы закончили, то я провожу вас. Зое лишь тяжело вздохнула и, встав с места, начала собирать свои вещи. По дороге до первого этажа, женщина продолжала давать девушке советы по питанию, режиму дня, тренировкам и другим мелочам, которые могли бы повлиять на ее скорую беременность. Микаса молча шла за ней, лишь изредка кивая, когда учёная на неё оборачивалась, будто пытаясь убедиться, что азиатка внемлет ее словам. Аккерман сидел в гостиной за документами, не обращая внимания на спустившихся дам. — Леви, пока я не ушла, можно тебя ненадолго? — спросила Ханджи, остановившись у самого выхода. Мужчина обернулся на неё с легким недовольством, но все-таки встал и, пройдя мимо Микасы, вышел за порог с женщиной, не забыв закрыть за собой дверь. Десять дней. Десять адских дней. Леви приходил к ней в спальню семь раз и девушка почти чувствовала как после каждого раза где-то на поверхности ее сердца остаётся кровоточащая мозоль, что с каждым днём жжёт все сильнее. Понятие боли в ее сознании изменилось. Первый раз был мутным, абстрактным и отвратительным пятном на ее памяти, алкоголь повлиял или ее собственный инстинкт самосохранения, но из ее головы напрочь исчезли чёткие картины произошедшего. Только отдельные импульсы, размазанные сцены, что вспыхивали в ее сознании, словно жжение от никак не заживающей раны. Резкая острая боль внизу живота, за которой последовала агония. Она могла сравнить это только с кипением в котле, наполненным отчаянием, болью и унижением. Когда время становится неопределённым, не имеющим начала и конца, будто все твоё естество существует, чтобы кипеть в этом вечно, когда все происходит в одном пространстве, но ты чувствуешь отдельно физическую боль и отдельно моральную, а вместе все это продолжает выжигать тебя изнутри. И единственная мысль, что держится у тебя в голове, лишь о том, когда же это закончится. Однако потом все начало меняться. Понятие боли стало другим, не имеющим границ и определений. Унижение, безысходность, отчаяние и остальное, в чем приходилось кипеть первой ночью теряют свою сущность, потому что становится единым. Коктейль, собранный из всего, что ее убивает. И сравнимо лишь с тем, будто его шприцем пустили ей по венам и оно течёт в ее крови, постоянно сосуществуя с организмом, пуская свои корни глубоко в легкие, душу и сердце. Оно стало частью ее. И эта часть обесценивает понятие времени, потому что не может быть начала или конца у боли, когда она сопровождает тебя всегда, когда она внутри, как одна из составляющих твоего тела. Это была болезнь. И мысли о том, что он вот-вот закончит не спасали, потому что легче не становилось. Она одинаково умирала до секса, во время него и после. Из этого не было выхода и это само собой заставляло продолжать, потому что единственным спасением была беременность. Она не ненавидела его. Отторжение, волной накрывшее ее, когда она ощутила его дыхание на своей коже, было почти физически ощутимым даже спустя десять дней и это было одной из ран. Он не должен был ее касаться. И это нежелание соприкасаться было такой глупостью на фоне происходящего, но глупость эта была соломинкой, за которую она держалась. Она ещё успеет подарить всю себя, свои чувства, свой первый поцелуй, свою любовь и сердце Эрену. Он вылечит ее от болезни. Ведь что в этом мире значит обладание пустым телом, сухой оболочкой, когда все остальное принадлежит другому? Она действительно не ненавидела Леви. Не ненавидела, когда он ещё несколько раз предпринимал попытки помочь ей расслабиться, пытался успокоить ее прикосновениями, словами, ненавязчивыми ласками от которых девушка тут же отмахивалась, в довольно грубой форме прося не трогать ее. И он перестал. Почти ее не касался, только поверх одежды придерживал за бедра. Он больше не раздевался, брал только сзади, чтобы не видеть лица, двигался очень сдержанно, ничего больше не говорил во время процесса. Просто брал и уходил. И Микасе даже показалось, что с каждым разом он заканчивал быстрее, будто приходил к ней уже готовый. После каждого раза он оставлял ее одну, она лежала на кровати, смотря в окно на мерцающие звёзды и представляла жизнь, к которой стремилась. Дом. Уют. Эрен. И мечты эти хоть и ненадолго, но согревали ее обожженное сердце. Микаса не плакала. И почему-то ей казалось, что пророни она хоть одну слезинку, то стало бы легче, но их не было. Абсолютно сухие глаза, будто больше неспособные выражать чувства. Каждый раз он приносил ей горячий успокаивающий чай с обезболивающим. И за это она была ему безмерно благодарна, потому что постепенно она начала ждать. Лежала с мыслями, что скоро будет вкусный чай, успокоительное и спокойный сон, во время которого она не будет чувствовать болезни в жилах. Ее жизнь была монотонной и серой, ей ничего не хотелось, ничего не интересовало, ничего не вызывало трепета, поэтому столь неоднозначная эмоция, как предвкушение чая была для неё драгоценна, словно доказательство того, что ее сердце ещё не вымерло. Некоторые дни он пропускал. — Тебе нужен отдых, сегодня меня не жди, — бросал эту фразу холодным тоном и сразу уходил к себе, будто не хотел, чтобы она начала пререкаться. А она бы и не стала, потому что отдых действительно нужен был и он каким-то чудом умудрялся давать ей его именно в тот момент, когда она нуждалась острее всего. Микаса не ожидала, что появление Ханджи будет для неё такой пыткой. Нет, она любила и дорожила женщиной, которая стала ей старшей сестрой или тетей за время совместной службы. Однако Ханджи была олицетворением потерянного. От неё пахло штабом, пахло тренировочным полем, пахло коридорами замка. От неё веяло прошлым, к которому временно нельзя было вернуться. Перед Микасой Зое была призрачным обликом потерянной жизни, к которой тянешься всем телом, но не можешь дотянуться. Она находилась на другом берегу от Эрена и остальных. Ещё никогда между ней и ее друзьями не было такой пропасти. Микаса не хотела, чтобы Зое видела ее такой, какой она была сейчас, не хотела, чтобы ее такой запомнили. Азиатка тешила себя надеждами, что сможет вернуться к той версии себя, что была прежде. И сейчас ей как никогда не хватало своего шарфа, запах которого мог пробудить в ней то, что было безвозвратно утеряно. Леви вернулся через минут десять и, сказав, что едет на обед в придорожный город, накинул плащ и снова скрылся за дверью. Выглядел он крайне раздражённым, что читалось в каждом его нервном действии, в напряженных скулах и в звуке громко хлопнувшей двери, что норовила слететь с петель от такого натиска. Микаса кушала только когда мужчина уходил, потому что готовить ей приходилось самой, а перспектива быть пойманной за очень неумелыми попытками потушить овощи ее не устраивала. Она специально отсчитывала время так, чтобы к его приходу она уже домывала за собой посуду. Леви частенько приносил ей свежую говядину, курицу или рыбу, несмотря на то, что в список она этого никогда не указывала, хотя бы потому, что эти продукты все ещё считались дорогими в их краях. Однако он все равно покупал, говоря, что ни о каком здоровье не может быть речи, когда организм не получает достаточно мяса. Вот только он не знал, что азиатка не имела абсолютно никакого представления как все это готовить, поэтому все ее изыски ограничивались подгоревшими или наоборот полусырыми кусками мяса с кашей из тушёных овощей. Она не жаловалась, потому что в сравнении с едой, которой их кормили во времена голода после потери территорий Марии или в кадетском корпусе, ее жалкие кулинарные шедевры были просто роскошью. В очередной раз, потушив немного овощей и отварив небольшой кусочек мяса, девушка заняла место за столом и принялась за скудную трапезу. Однако внезапный звук открывшейся двери вынудил ее резко подпрыгнуть на месте и в шоке уставиться на идущего в ее сторону мужа. Леви остановился по правую сторону от азиатки и уставился на содержимое ее тарелки, не постеснявшись брезгливо скривить губы. — Что за помои ты ешь? — процедил он сквозь зубы и посмотрел ей в глаза с явным недовольством. — Это тушеные овощи с мясом, — ответила она будничным тоном, после чего отвернулась от мужа и снова взялась за еду, делая вид, что не замечает его испепеляющего взгляда. Только этого ей сейчас не хватало. Только не сейчас. В одно мгновение мужчина взял со стола тарелку и, быстрыми шагами дойдя до мусорного ведра, что стояло в шкафу под раковиной, выкинул в него все ее труды. — Что ты творишь? — резко выдала она, вскакивая со своего места и делая несколько шагов в сторону мужа. — Я не удивлюсь, если Холлары после твоей еды подхватят ещё одну неизвестную дрянь, — сказал он невозмутимым тоном, равнодушно смотря на раздражённую жену. Микаса лишь бросила на бывшего начальника взгляд, полный ярости и, топнув на месте ногой, направилась в сторону лестницы, чтобы в очередной раз запереться в своей спальне. Ссориться сейчас хотелось меньше всего, как и лишний раз разговаривать, не говоря уже об унижении, которое она испытала от этой ситуации. В другой ситуации она не была бы столь вспыльчива. В другой ситуации смогла бы держать себя под контролем, потому что она Микаса Аккерман. Но не здесь. — Ты не могла сказать мне, что не умеешь готовить?! Целый месяц жрала непонятно что и продолжала оставлять эти долбанные списки с продуктами так, будто умеешь отличить мясо от травы, — злостно бросил он ей в спину, вынуждая ее затормозить и обернуться в недоумении. — Меня моя еда вполне устраивает, — сказала она чуть более спокойно, стараясь сдерживать льющее через край недовольство. — Тебя устраивает? Тогда какого хрена я вынужден выслушивать от Ханджи лекции о том, какой я ублюдок, что довёл тебя до такого состояния?! — давно девушка не слышала его крика, а потому была слегка растеряна и не в состоянии сказать слова в защиту, просто смотрела в пол в надежде, что мужчина уйдёт. — Больше не готовь ничего, я сам буду приносить тебе еду. Последнюю фразу он сказал уже по пути в сторону своей комнаты. И было в его голосе что-то другое, более глубинное, не скрытое за показной невозмутимостью. Настолько настоящее, что казалось нереальным, игрой ее фантазии. Хроническая усталость. Тяжёлая и гнетущая усталость, что лежала тяжким грузом на его плечах. Он никогда не говорил о ней, но порой она проскакивала тенью в его словах, действиях, в тембре его голоса, вызывая у девушки чувство вины. Собственный эгоизм душил ее. Мужчина действительно сам приносил ей еду. Не просто приносил, а садился кушать вместе с ней и следил, чтобы она доедала все подчистую. Завтрак, обед и ужин, стабильно из нескольких блюд, сбалансированных таким образом, чтобы ее организм получал достаточно необходимых ему питательных веществ. Он никогда не пропускал приемы пищи, всегда в определённое время, чтобы выработать правильный режим, объясняя это тем, что определенные продукты оказывают влияние на организм в положенное для них время. Леви всегда придерживался строгой дисциплины во всем, за что брался и ее режим питания не был исключением из его устоявшихся правил. Возможно скучная, однообразная жизнь стала тому причиной, но Микаса невольно начала замечать некоторые моменты, касающиеся привычек, интересов и пищевых вкусов бывшего начальника. Леви всегда пьёт крепкий, чёрный чай без сахара и только из своей чашки. Перед тем, как сделать первый глоток, он предварительно закрывает глаза и принюхивается к содержимому, будто хочет в последний раз удостовериться в идеальности аромата, а уже потом наслаждается его вкусом. Леви ненавидит расхаживать дома в рабочей форме. Первое, что он делает, когда возвращается со штаба — это снимает обувь, поправляет ее на пороге, вешает плащ на примитивный одинокий крючок на стене, после чего сразу уходит в ванную, перед этим захватив свою одежду из спальни. Вся его домашняя одежда состояла из свободных штанов, футболок и кофт всех оттенков серого. Он никогда не разбрасывал носки. Прожившая полжизни с Эреном, Армином и другими парнями со своего отряда, Микаса привыкла к разбросанным повсюду грязным мужским носкам. Нет, она не мыслила стереотипно, считая, что все мужчины одинаковы, уж тем более она не думала так о бесконечно дотошном чистоплюе. Просто видеть каждый раз аккуратно сложенные и завёрнутые в конвертик носки было визуально неестественным и… милым. Леви нравится смотреть на закатное небо. Девушка заметила это случайно. Живущий по строгому расписанию, майор уделял час чтению и садился за это дело примерно ближе к вечеру, когда солнце уходило за горизонт. Во время вечерней уборки азиатка кидала на мужа случайные взгляды, во время которых от ее внимания не скрылось как мужчина, сидящий на диване с книгой, поднимает глаза к окну и не опускает взгляда по несколько минут, после чего снова погружается в книгу, а потом опять к окну. Так продолжается вплоть до того, как последние лучи солнца не исчезнут из поля зрения. Леви не привередлив в еде. Он ест практически все, что хорошо приготовлено. Микаса не замечала за ним никаких признаков того, что ему не нравятся те или иные продукты. Он свободно наслаждается едой из абсолютно любых ингредиентов, никогда не жалуясь на состав. Если блюдо приготовлено хорошо и с соблюдением всех правил гигиены, то он никогда не станет к нему придираться. Кроме одного единственного продукта. Микаса, стоя над столом, раскладывала обед, принесённый мужчиной из городка, в то время как он отошёл переодеться и привести себя в порядок. Аккуратно разлив в две тарелки ароматный суп и положив свежий хлеб в общую миску посередине стола, девушка достала овощной салат и удивилась тому, что его прислали раздельно в двух разных коробках, хотя она была уверена, что это один и тот же салат. Решив лишний раз не нагружать голову, девушка просто поставила миски с овощной нарезкой рядом с супом и села, ожидая возвращения мужа. Почему-то у неё вошло в привычку ждать его и приниматься за еду только после него. Точнее он сам приучил ее к этому. Леви вернулся в привычной для него серой одежде и занял место за столом. Свежий запах, ударивший в нос девушке, и слегка влажные волосы мужчины, чуть прилипшие у висков, говорили о том, что он только вышел из душа. Невольно Микаса подумала о том, что домашний вид Леви постепенно стал для неё чем-то привычным, хотя раньше реакция на подобное с ее стороны была совсем другой. — Приятного аппетита, — тихо сказала азиатка и, взяв в руки вилку, намеревалась зацепить ею салат, но миска неожиданно исчезла со своего места. Леви ловкими движениями поменял местами салаты, поставив перед девушкой тот, что изначально стоял перед ним, после чего спокойно приступил к обеду. — Это мой, — сказал он ровным тоном, заметив на себе недоумевающий взгляд жены. — Они ведь одинаковые, — негромко, но достаточно уверенно выдала девушка и снова оценила глазами смесь овощей, дабы убедиться, что в составе нет никаких заметных различий. — Нет, в моем нет кинзы, по запаху не поняла? — спросил он с легким упреком, подняв на неё глаза. — Я не заметила, — виновато ответила Микаса, немного смутившись пристального взгляда, после чего осмелилась задать вопрос, — ты не ешь кинзу? — У меня на неё аллергия, — невозмутимо выдал мужчина, уткнувшись глазами в содержимое тарелки, не замечая искреннего удивления жены. — Сильнейший воин человечества может откинуться, если случайно съест не тот салат. Звучит нелепо, не так ли? — Что? Нет, я думаю, что это естественно иметь аллергию на что-то, я удивлена, потому что впервые слышу об этом, — спешно начала объясняться девушка, заметив саркастические нотки в его голосе. — Об этом никто не знает, — ровным тоном сказал мужчина, не отрываясь от еды. — Никто? Даже командир Эрвин? — удивлённо выдала она, заставив мужа отвлечься и поднять на неё глаза, в которых четко читалось недовольство, но вовсе не ее словам, а скорее глупости сказанного. — «Никто» значит ни один человек, — ответил он четко выделяя каждое слово. Для Микасы это было странно. Она знала, что Леви далеко не тот человек, который будет распространять свои личные данные или проблемы со здоровьем, однако ей всегда казалось, что командир Эрвин является для него неким исключением. Она считала, что Смит всегда был и будет тем самым, кто находится на уровень ближе к Аккерману, чем все остальные. Она единственная, кому он рассказал. — Но я теперь знаю, — сказала она тихим голосом, опустив взгляд в тарелку с супом и слегка побаиваясь его реакции. — Знаешь, потому что я так захотел, — процедил он с лёгким недовольством. — Сегодня ты меня почти убила, так что тебе стоит знать. Оставшееся время они обедали молча. Пожалуй это был самый странный обед за все это время. Хотя бы потому, что Микаса испытала искренний интерес и искреннее удивление или потому, что Леви самолично поделился с ней чем-то сокровенным, что не было известно ни одному человеку. Кроме неё. — Ты… ты поднимешься? — спросила она поздним вечером того же дня, стоя у лестницы и смотря в сторону мужа, сидящего за письменным столом перед очередной стопкой документов. — Нет, много работы, — ответил он холодным тоном, не оборачиваясь. Он не приходил уже пять дней. С того самого дня, когда Ханджи провела осмотр. — Я понимаю, что работа очень важна, но тебе не кажется, что миссия слишком затянется, если ты будешь… откладывать на потом, — сказала она чуть резче, чем планировала. Микаса уважала его, работу, занятость и т.д., но ее нервы сдавали свои позиции с каждым днём, а его промедления только накаляли ситуацию. Ей жизненно необходимо было быстрее забеременеть, как бы аморально это не звучало. — Ты все ещё неважно выглядишь, подождём ещё пару дней, — говорил он спокойным, будничным тоном, перескакивая глазами с одного документа на другой, не подозревая, что своим спокойствием только играет на нервах жены. — Я ненавижу это место, — слова вырвались из неё неожиданно, прямо из глубин сердца, в них не было ярости или злости, только усталость, подобно той, что тенью проскакивала в его словах, вынудив мужчину замереть, но не обернуться. — Находясь здесь, я никогда не смогу быть в хорошем состоянии. Каждый вздох, сделанный в этих стенах, убивает меня. Если ты так беспокоишься о моем здоровье, то ты позаботишься о том, чтобы я смогла быстрее покинуть это место. Сказав это, девушка бегом поднялась по лестнице и, хлопнув дверью, скрылась в своей спальне. Как после первого раза. Микаса провела несколько часов в нервном ожидании, но Леви так и не пришёл.

***

Молчание раздражало, но так было спокойнее. Микаса не устраивала ему истеричных сцен по поводу того, что он избегает своих прямых обязанностей. У неё просто не было сил с ним спорить. Они просто молчали. За завтраком следующего дня, за обедом, после обеда и перед ужином. Вечером он снова уехал в придорожный город. Это молчание отличалось от того, что сложилось между ними за этот месяц. Они могли молчать целыми днями просто потому что так комфортнее, потому что говорить не о чем, потому что переживать то, что на них свалилось легче, когда меньше контактируешь. В этом не было никакого подтекста или весомых причин, просто так было нужно. Молчание спасало от лишнего раздражения, лишних мыслей и забот. И их обоих такой расклад устраивал. Но теперь молчание изменило свою форму. Стало проявлением упрямства. Подобно тому, как двое людей, разругавшись, игнорируют друг друга, в ожидании, что один сдастся и сделает первый шаг. Микаса злилась на него, но приняла твёрдое решение игнорировать. В последнее время их отношения перестали быть для азиатки понятными. Они не были больше определенными или устоявшимися за годы работы. И дело было вовсе не в физическом контакте. Просто раньше она бы никогда не позволила себе игнорировать Леви из собственной злости, раньше и злости в его сторону как таковой не было, если не учитывать первые месяцы знакомства, когда девушка все ещё была нестабильна на эмоции и неконтролируемая в действиях, когда дело касалось Эрена. Сейчас ее отношения с майором больше напоминали качели, что раскачивали их из одной крайности в другую. Из ненавистного им обоим секса к успокаивающему чаю с обезболивающим. Из ссоры по поводу ее неумелых кулинарных шедевров к непринуждённому разговору об аллергии Леви. Из благодарности за его терпение к ненависти за промедления. С ним стало сложно. Услышав стук в дверь, Микаса первым делом сообразила, что это точно не муж. Он никогда не стучался и причин, чтобы начать это делать у него не было. Стук также не был похож на тот, что она слышала в тот день, когда к ней нагрянули соседки. Да и они не ограничивались одним стуком, обязательно сопровождая его выкриками. За дверью слышались голоса. Знакомые голоса. И подойдя к двери, девушка молила Господа или любое другое божество, чтобы это оказалось не то, о чем она подумала. Жизнь не могла быть к ней столь несправедлива. Она не могла упасть еще глубже в ад. Но мольбы ее оказались бесполезны. Как только она открыла дверь, ее тут же заключили в крепкие объятия, а пространство вокруг заполнилось запахом, который безжалостно давил кровоточащие мозоли на ее сердце. — Микаса, я так скучала! — кричала подруга куда-то ей в шею, продолжая прижимать девушку к себе. Сердце рухнуло в пятки. Словно в тумане Микаса поздоровалась со старыми друзьями и, отойдя от двери, пропустила их внутрь, чувствуя, как медленно, но верно ее с головой накрывает отчаяние. Незнакомым ей самой голосом Микаса промямлила извинения за отсутсвие еды или элементарно столовых приборов. В этом доме не ждут гостей. Саша, Армин, Жан и Конни сидели за обеденным столом и с энтузиазмом рассказывали последние новости из штаба, постоянно друг друга перебивая. Слишком много говорили. Девушка сидела по правую сторону от Армина и лишь слушала рассказы друзей, прекрасно понимая, что они делают это специально. Театр абсурда. Делают вид, что ничего не происходит. Пытаются невозмутимо говорить, шутить и болтать, чтобы девушка не чувствовала себя некомфортно, не понимая, что само их присутствие выжигает в ней новые раны. — Микаса, ты очень похудела, да и бледная вся, не заболела случайно? — спросил Жан, смотря на неё с таким искренним беспокойством в глазах, что Микаса, не выдержав, опустила взгляд на свои руки, лежащие на столе. Она не могла ответить, не могла чувствовать на себе эти взгляды, не могла слышать эти театрально-наигранные голоса. — У тебя тут… довольно… просто и уютно! Прямо как в штабе, ты наверное чувствуешь себя как дома! — неловко сказала Саша, осматривая помещение и старательно улыбаясь, чтобы хоть как-то заполнить неловкую паузу. — Кстати, кольцо очень красивое! Микасу тошнило. — Микаса, а где майор?! Давно мы его не видели! — внезапно выдал Конни и даже по его довольному тону девушка могла безошибочно предположить, что он старательно думал как заполнить пустоту в разговоре и просто без задних мыслей выбросил первое, что пришло в голову. Под столом, со стороны Саши, послышался глухой звук удара, после которого Конни зашипел от боли, а Блаус тут же начала рассказывать о каких-то новых блюдах, которые начали подавать в столовой. Жан поддержал разговор, дополняя новостями о новом завозе современного УПМ, о последних тестированиях устройства и других абсолютно неважных для неё вещах, которые парень старательно пытался собрать в кучу, лишь бы разбавить гнетущую атмосферу. Голова раскалывалась, а воздух в помещении почему-то начал исчезать, словно его медленно высасывали, а вместе с ним и жизненную энергию азиатки. Микаса чувствовала, как ее спина покрылась капельками пота, а волосы на висках начали неприятно липнуть. Армин лишь наблюдал за девушкой сочувствующим взглядом, который его подруга упрямо игнорировала. Уходите. Уходите. Уходите. Это было воплощением самого худшего ночного кошмара, который только мог у неё быть. То, чего она так истерически боялась. Она не хотела, чтобы ее видели такой. Слабой, разбитой и сломленной. Она не хотела, чтобы они ее такой запомнили. Для них больше не было в памяти той девушки, что стойко прошла с ними через круги ада, теперь была только ее тень, которую они лицезрели здесь и которая навечно останется отпечатком в их сознании. Они сидели за столом в этом проклятом доме, что являлся олицетворением ее унижения. Дышали воздухом, что был пропитан ее болезнью. И все думали об одном и том же. Возможно пытались отгонять эти мысли, делали вид, что ничего не происходит, но все, как один, думали о том, что перед ними сидит их некогда сильная и беспристрастная подруга, которую теперь ежедневно трахает майор Леви. — Какого черта здесь происходит? — услышала она позади недовольный, но такой знакомый голос, что был словно глотком свежего воздуха. Только он мог ее сейчас спасти. — Майор! — синхронно воскликнули сослуживцы и тут же встали, дабы отдать честь. Микаса не двигалась с места, сидела все также вцепившись взглядом в собственные руки, в проклятое кольцо и молила мужа услышать ее мысли. — Отставить, — сказал он все тем же не самым приветливым голосом, — почему вы здесь? — Мы пришли навестить Микасу, — ровным тоном ответил Армин, и Микаса внезапно поняла, что это единственная фраза, которую он произнёс за время своего нахождения здесь. Такой родной голос. Тот самый, что сопровождал ее всю жизнь. Ту жизнь, где не было никакой миссии, не было обязательств, не было сахарного замка. Только она, Армин, Эрен и бесконечное множество испытаний и боли, через которое они прошли бок о бок. Все эти воспоминания потихоньку теряли свою яркость, будто становясь прозрачными, теряющими свой окрас, вынуждая девушку постоянно размышлять была ли на самом деле та или иная ситуация или же она выдумала ее в своей голове. Тело ее начало пробивать мелкой дрожью. — Я не давал разрешение на посещение, — сказал он ледяным тоном, от которого все присутствующие, за исключением его жены, тут же притихли. — Уходите и в следующий раз отправляйте заранее письменный запрос на посещение, который я, если посчитаю нужным, одобрю. Она знала, что они не станут перечить. Слишком хорошо им был знаком этот тон Леви, который не принимал никаких пререканий. Девушка почувствовала тёплую руку, слегка сжавшую ее плечо, будто обладатель пытался через это мимолетное касание придать ей сил, выразить своё сочувствие, показать как она ему дорога и попрощаться. И ей не нужно было поднимать глаза, чтобы выяснить кто это. Так мог только Армин. Только его рука могла одним жестом доказать всю искренность его переживаний. Сзади слышался топот ног, невнятные звуки и копошения, а после щелчка замка помещение погрузилось в долгожданную тишину. Микаса, собрав все силы, что остались в ее хрупком теле, вышла на задний двор, села на верхнюю ступеньку потрепанного крыльца и опёрлась головой об балюстраду. Она медленно делала глубокие вздохи, дабы привести в норму бешенный ритм сердца. Тело ее стало в разы тяжелее, будто налитое свинцом, каждое движение стоило ей неимоверных усилий. Голова гудела, будучи не в состоянии зацепиться хотя бы за одну мысль и это, в данной ситуации, было ее спасением, потому что думать для неё сейчас было равносильно попытке суицида. Прохладный вечерний ветер приятно холодил кожу, помогая успокоить разыгравшиеся нервы. Где-то на подсознательном уровне проскочила мысль о том, что ей очень повезло оказаться именно в Ройтлине, где днём погода была тёплой и даже переодически жаркой, а ночи ветреные и прохладные. — Я предполагаю, что это была инициатива Ханджи, — услышала она позади равнодушный голос, на который не стала оборачиваться, — возможно в ее отбитую голову пришла мысль, что это поможет тебе… немного отвлечься. — Я хочу побыть одна, — ответила она кое-как, все ещё удивляясь своему хриплому голосу. — Здесь холодно, лучше иди в дом. Случившееся не изменить, прими это и не мучай себя лишними размы… — Я хочу побыть одна! — крик вырвался из неё против воли, будто организм самостоятельно пытался выплеснуть накопившуюся в ней желчь. Она не хотела на нем срываться. Случайность то была, совпадение или очередное проявление его проницательности, но он выпроводил их, будто знал, что она на грани. У Микасы были свои причины на него злиться, однако она была достаточно рассудительна и понимала, что мужчина делал все, что было в его силах, дабы облегчить ей существование в этом доме. Она не сразу начала это замечать, но постепенно его жесты становились отчетливее на фоне бесцветной реальности. Как и аромат успокаивающего чая, который он тихо поставил рядом с ней на ступеньку, перед тем как уйти.

***

Спустя три длинных дня, казавшихся девушке одним целым, бесконечным и серым, мужчина неожиданно заявился домой с коробкой, полной зелёных саженцев в небольших формочках. — Что это? — спросила Микаса, подойдя к обеденному столу, на который муж громко поставил ящик, в котором плотными рядами располагалось около двадцати ростков. — Запоздалый подарок на свадьбу от подчинённых, — ответил он саркастичным тоном, одновременно снимая с себя плащ и вешая его на законное место, мужчина казался чуть раздражённым, возможно потому, что ему пришлось везти домой эту тяжесть со штаба. — Я без понятия что это и что с этим делать, можешь выбросить. — Это флоксы, — тихо сказала Микаса, внимательно рассматривая небольшие листики. Точно такие же росли в их саду, за которым ее мама обожала ухаживать и периодически брала с собой Микасу, часами рассказывая дочери о тех или иных видах цветов, их значениях и способах ухода за ними. Это было то немногое, что азиатка помнила о своей родной матери. Ее мама очень любила флоксы, поэтому отличить их не составляло девушке никакого труда. — Откуда ты знаешь? — равнодушно спросил мужчина, подойдя к ящику с другой стороны и также рассматривая содержимое, будто пытаясь найти на них надпись с названием. Выглядел он забавно, потому что редко можно было на его лице увидеть тень недоумения. — Просто знаю. Это очень дорогие цветы, их трудно достать в наших краях, — бормотала Микаса, взяв в руки один из саженцев и с интересом изучая его со всех сторон. — Жалко выкидывать. — Тебе решать как с ними поступить, — выдав это, Леви забрал свой плащ и вышел из дома, напоследок бросив что-то про неотложные дела, которые нужно закончить. Девушка ещё несколько часов расхаживала по дому, снова и снова возвращаясь к ящику. Она точно не хотела выбрасывать столь драгоценный подарок, но умений, чтобы правильно ухаживать за ними, у неё не было. Воспоминания десятилетней давности мало ей помогали. Потратив ещё час на бессмысленные размышления, Микаса надела перчатки, взяла подмышку случайно найденную небольшую мотыгу и, подняв в руки тяжелый ящик, вышла на передний двор, вид которого не особо мотивировал на садово-огородные достижения. Со дня переезда, они так и не занялись чисткой участка. У Леви элементарно не было времени и сил, а у Микасы желания и мотивов этим заниматься. Азиатка минут десять расхаживала по тропинке от одного конца двора к другому, не зная с чего начать и куда вообще сажать злополучный подарок. Тысячу раз прокляв себя за идею и мужа, за ответственность, которую он на неё скинул, девушка вытерла выступивший от дневной жары пот и направилась к забору, решив сначала вычистить двор от сорняков и начать от края участка. — Микаса, милая, давно не виделись! — услышала она озорной знакомый голос откуда-то сверху и, подняв голову, увидела Лору, что стояла, оперевшись руками о забор и смотрела на девушку с широкой улыбкой. — Добрый день, — тихо ответила азиатка, выпрямившись перед женщиной, немного разминая, затёкшие за час сидения на корточках, ноги. — Ого, это же флоксы, редко их тут встретишь! Хочешь посадить?! — воскликнула женщина, указывая пальцем на ящик, стоящий чуть поодаль. — Да, это… подарили мужу, — смущенно ответила девушка, все ещё не привыкшая называть Леви мужем перед посторонними. — О, хорошие друзья у твоего мужа, такой подарок мало кто может себе позволить, наверное его очень уважают! — с искренним восхищением воскликнула Лора, после чего ее внимание тут же перешло на небольшой кусочек земли, который азиатка уже обработала, — но, Микаса, вон те сорняки бесполезно рубить мотыгой, иначе через пару дней вновь нарастут, их надо руками выдергивать, чтоб прямо с корнем! — Я не особо опытна в этом, — спокойно сказала девушка, разочарованно разглядывая свою неуклюжую попытку. — Что же ты не позвала меня?! Я ведь сказала обращаться ко мне за любой помощью! — негодовала женщина и не было в ее глазах и тоне ни грамма лицемерия. — Подожди, я скоро вернусь! Женщина вернулась минут через двадцать, одетая в свободные потрёпанные штаны и клетчатую рубашку. На голове ее красовалась довольно простенькая соломенная шляпа, а в руках была точно такая же, которую она поспешно набросила на голову Микасе. — Голову себе пожаришь! — негодующе воскликнула соседка, после чего надела перчатки из плотной ткани и, сев рядом с девушкой, начала объяснять принцип выдергивания травы, попутно показывая это на примере. — Лора, Вы не обязаны мне помогать, я могу и са… — О, брось, милая! Не стоит всех этих формальностей! Во-первых: обращайся ко мне на «ты», а во-вторых: мне только в радость! Ты живешь в Ройтлине, здесь нет понятий «твой», «мой», «обязан» или «не обязан», просто прими это и ты увидишь как это место станет тебе настоящим домом, — добродушно воскликнула женщина, после чего, не дожидаясь ответа девушки, тут же продолжила свою лекцию о правильной работе с сорняками, давая этим понять, что больше не намерена слушать пререкания.

***

Леви вернулся поздним вечером, когда девушка уже выходила из ванной после душа, попутно вытирая голову махровым полотенцем. Мужчина лишь бросил на неё мимолётный взгляд, после чего молча прошёл на кухню и поставил пакет с едой на обеденный стол. Выглядел он уставшим и слегка нервным, что было заметно в резких движениях, в слегка нахмуренных бровях и тяжёлому взгляду, которым он ее окинул. Чуть больше месяца назад она бы не обратила на это внимание, но сейчас по жестам, взглядам и мимике она могла определить его настроение. Микаса подошла к столу и, встав по правую сторону от мужа, начала неторопливыми движениями помогать ему раскладывать тарелки с едой. — Ты можешь пойти в душ пока, я сама все разложу, — сказала она привычным тихим голосом, не поворачиваясь в его сторону, зная, что учитывая его нынешнее состояние, больше всего он хочет именно в душ. Краем глаза девушка заметила, что мужчина продолжает стоять на месте, сверля ее взглядом. — Посадила цветы? — спросил он равнодушно, будто это было последнее, что его волновало. — Да, соседка помогла мне, — ответила азиатка, продолжая копошиться над столом. — Как все прошло? — неожиданно спросил он, чем ввёл девушку в смятение. Микаса повернула к нему голову, дабы понять, была ли это игра ее фантазии или же шутка с его стороны. Однако Леви стоял и смотрел на неё хоть и с безразличным и усталым, но вполне серьёзным выражением лица. И явно ждал от неё ответа. — А… это… отлично, — неловко ответила девушка, продолжая держать с ним зрительный контакт. День действительно прошёл отлично, если сравнивать с другими. Лора была воплощением доброжелательности, искренности и заботливости. Она провозилась в саду с Микасой до самого вечера, помогая ей абсолютно во всем. Вместе они очистили передний участок от травы, вместе собрали все в кучу, вместе перекопали землю и вместе посадили саженцы вдоль тропинки с двух сторон. Женщина на протяжении всего времени постоянно рассказывала о жизни в деревне, забавных случаях, о своём муже, пекарне, интересных рецептах, найденных ею в новой кулинарной книге и многих других мелочах, которые действительно делали домохозяйку счастливой. Азиатка видела это в ее горящих глазах, в мимолётных улыбках и заразительном смехе. Она была столь проста и уютна. Лора построила своё счастье, находила его во всевозможных вещах: удачно получившемся пироге, в ярком солнечном дне, в новых саженцах для ее ухоженного палисадника, в мимолётных улыбках незнакомцев, она черпала счастье из всего и хотела делиться им со всеми окружающими. Микаса с искренним интересом слушала ее рассказы, понимая как ей не хватало вот таких ненавязчивых бесед о самых обычных аспектах жизни, как ей не хватало тепла, отдалённо напоминающего то, что было безвозвратно утеряно в детстве. Пару раз женщина попыталась узнать больше о Микасе, но после уклончивых ответов девушки, видимо, поняла, что это бессмысленно и попыток больше не предпринимала, за что азиатка была ей безмерно благодарна. Микаса моментально напрягалась, когда Леви сделал шаг к ней, сокращая расстояние между ними до минимума. Он продолжал смотреть ей в глаза, будто пытаясь в них что-то отыскать, будто что-то в ней не давало ему покоя и он не мог это найти. Его рука медленно поднялась на уровень ее шеи, чуть склонив голову и слегка прищурив глаза, мужчина пальцами аккуратно зацепил локон ее слегка отросших волос. Он перебирал его в руках несколько секунд, разглядывая все с тем же прищуром, после чего снова посмотрел ей в глаза и, Микаса готова была поклясться, что за это мгновение в его взгляде что-то изменилось. И это осознание смутило ее чувства, заставив сердце бешено биться, а дыхание неконтролируемо участиться. Он смотрел по-другому. Тот же равнодушный взгляд, но что-то было за ним, незнакомый Микасе блеск, который она прежде не замечала и не видела во взглядах других своих знакомых, направленных на неё. И это осознание пробудило в ней смешанные чувства, потому что подсознательно она ощущала опасность, исходящую от этого блеска, но не ту, что ощущаешь на поле боя, не ту, что накрывает тебя с головой, когда оказываешься в руках титана. Что-то особенное, вызывающее непонятные, щекочущие чувства в животе. Опасность, которая странным образом будоражила кровь. — Запах, — неожиданно сказал он полушёпотом, все также смотря ей в глаза. — Я… я использовала твой шампунь, мой закончился, — ответила она тихим, хриплым голосом, стараясь контролировать собственное дыхание. — Все в порядке, оставь себе, — он говорил все также полушёпотом, отчего у Микасы пробежали мурашки по спине. Леви отстранился неожиданно. Ушёл в свою спальню быстрым шагом, бросив напоследок, что ужинать не будет. Микаса стояла неподвижно вплоть до того момента, когда не хлопнула дверь его комнаты, после этого, почувствовав как из ее коленей уходит жизнь, она обессилено рухнула на стул, стоящий позади неё. Ужин этим вечером так и остался нетронутым.