День за днём

— Он обещал, что не будет трогать твой образ, — говорит Разумовский и сам не понимает, грустно у него выходит или безысходно. Волков не отвечает, а Сергей всё смотрит и смотрит на его профиль, прикрытый плотной тенью полицейской фуражки. И не может оторвать взгляд. Какие хорошие фуражки у этих европейских копов, не то, что у русских, всплывает в его голове мысль и смешок сам собой срывается с губ. Транквилизаторы всегда в начале действовали на него так. Лёгкие эмоции и совершенно застывшее в одну точку тело.  — Нет у этой монгольской мрази никакой совести, — тянет Разумовский, сам не замечая, как заваливается на бок. То ли на сиденье, то ли на пол… Дни были совершенно одинаковы. Тот же потолок после пробуждения. Те же стены. Тот же начавший подтекать кран — единственный звук, кроме собственного дыхания, что раздавался под высокими сводами камеры. Сергей даже просыпался в одно и то же время. Он не знал во сколько, потому что в камере не было даже небольшого окна или, тем более, часов, но отчётливо видел, что Олег приходил через одно и то же время после пробуждения. Приходил абсолютно молча, приносил еду, забирал мусор. В первый день, когда он это сделал, Сергей малодушно думал, что ему очень повезло, что в камере всё же присутствует унитаз и раковина, которые он не заметил в начале. Он бы просто умер от стыда, если бы Олегу пришлось разбираться ещё и с этими его потребностями. Или вообще сталкивался с ними. После, он об этом уже не думал. Потому что двух дней хватило на то, чтобы перебрать в голове абсолютно всё, что произошло. Всё, что Птица сделал его руками. И всё, что сам он сделал до этого. И после. Ужасные вещи, от которых Сергея воротило весь первый день, но которые он всё равно вспоминал и анализировал. Раз за разом. Каждый раз приходя к одному и тому же. И с ужасом ожидая, когда же Олег придёт к тем же выводам, что и он. О том, что Разумовский не достоин этого внимания и заботы. Именно заботы, потому что уже одно то, что Олег приходил лично, было поблажкой. Потому что Сергей прекрасно знал, как именно выглядит чужая забота. Такой близкий и такой недоступный. Теперь — ещё больше, чем раньше. Теперь это стало новой пыткой. Новым кругом его личного Ада.  — Как жаль, что ты не настоящий, — абсолютно дико лыбясь, говорит Сергей, сильней откидываясь на спинку сидения. Он не имел ни малейшего понятия о том, как он оказался в этой машине, где они находились и сколько времени прошло. Но действие транквилизаторов ещё не прошло и теперь в его теле и голове была густая медлительность. Ставшая почти привычной. Ведь, пусть обычно его дозы были не такие большие, он привык к этому неживому ощущению. К этому отдалённому, будто чужому, счастью. Только раньше с ним всегда был Птица. Не Олег. Никогда после Венеции.  — Почему это я не настоящий? — устало спрашивает Олег, не отрываясь от дороги. Только взгляд чуть хмурится, как будто он считает, что в чужой голове повторяется история с ним-Птицей из далёкого уже прошлого.  — Потому что Олег в лучшем из миров, а мне туда путь заказан, — тянет Разумовский, прикрывая глаза, прежде чем добавить намного тише, — А даже если и нет, то он бы убил меня при первой возможности. И был бы прав. Я был бы рад умереть от его руки… но я не достоин подобного. Я достоин только всего этого дерьма с Кутхом… Когда начинает скрипеть задвижка, Сергей, до этого бездумно смотрящий в центр двери, тут же опускает голову. На лицо падают отросшие рыжие пряди, закрывая его и это ощущалось как защита. Разумовский не смотрел Олегу в лицо с той первой встречи, когда узнал, где находится. Он не был уверен, но считал, что это должен был быть вечер. Вечер, в который он впервые увидел во взгляде Олега отвращение и сожаление. Сергей прекрасно узнал это сожаление. Волков сожалел, что опять спас его. Сергей пару раз с силой качает головой, отгоняя от себя этот образ. Время за стенами должно быть обеденное. Или, что вероятней, уженное. Вчера Сергей даже почувствовал, что от Олега пахнет едой. И в этом было что-то забыто-домашнее. Как бы абсурдно не звучало.  — Олег? — неуверенно начинает Разумовский, не поднимая глаз, наоборот, закрывая их, слыша свой собственный голос, иссушенный долгими рыданиями и молчанием, — Я могу попросить кое о чём? В ответ только молчание. Но дверь не закрывается. Это Сергей слышит отчётливо, за утихшим эхо подноса с хлебом и водой, который привычно опускается на пол с высоты чужого роста.  — Можно мне, — чувствуя себя абсолютно жалким, начинает Сергей, но сбивается. Он обдумывал эту просьбу пару дней и не мог отказаться от неё сейчас, на самой финишной прямой, пусть слова и не лезли из него даже под усилием. — Пожалуйста, можно мне хотя бы пару кусочков угля и бумаги? — откуда-то берутся силы поднять взгляд на Волкова, — Мне… Я… боюсь, что если не займу себя хоть чем-то, опять сойду с ума. Понимая, что он смотрит, Сергей резко опускает голову, вновь чувствуя себя одним из тех болванчиков на приборных панелях в такси. Олег же, неотрывно смотрящий на него в ответ, впервые видел этот жест. Разумовский уверен. Пропитанный воспоминаниями из СИЗО, страхом и отвращением к себе жест. Волков даже не разу не прикоснулся к нему, но Сергей чувствовал себя даже хуже, чем тогда. Тогда он ненавидел других. Теперь ему остаётся ненавидеть только себя. Волков молчит и Разумовский неуверенно поднимает взгляд из-под волос. Олег просто смотрит. Спокойное лицо. Отстранённый взгляд. Ни одной эмоции, настоящий профессионал. Не то, чтобы Сергей ожидал чего-то другого.  — Завтра, — сообщает Волков, прежде чем, лёгким движением подняв с раковины поднос с мусором, который состоял из скомканного пакета и пустой бутылки. Сергей про себя даже гордится этим названием для столь скудного набора. Не задерживаясь, Олег тут же разворачивается, уходя. А Сергей остаётся, не в силах поверить в признесённое только что слово. «Завтра» Первое слово, что Волков произносит за почти две недели. Сергей был уверен, что ему ничего не ответят и даже, вероятно, проигнорируют просьбу. Но Волков, как это обычно бывало, удивил его. «Завтра» Уверенное, пусть и совершенно безэмоциональное обещание. Сергей медленно вздыхает, обнимая себя руками. Одно это слово уже звучало так, будто он получил всё, что мог пожелать. Ведь пару дней назад смирился с тем, что Олег больше никогда с ним не заговорит. Смирился, но был бы даже больше рад, окажись он прав. Желая отвлечься от новых мыслей, Сергей встаёт с того, что называл своей импровизированной кроватью. Плоская, почти твёрдая, подушка и несколько простыней пододеяльников, что сам он превратил в подобие спального мешка, чтобы было теплей. Не то, чтобы ему на самом деле было холодно. Физически — очень и очень редко. Но пустота внутри заставляла подмерзать, несмотря на ботинки и плотную тюремную робу. Новая бутылка воды отправляется на раковину, где уже стояла предыдущая, всё такая же полная. Разумовский не понимал, на самом деле, почему Олег продолжает приносить ему эти двухлитровые бутылки с информативной этикеткой «Вода негаз». Ведь забирает их он даже не всегда раз в два дня. Поднос встаёт всё на ту же раковину, где недавно в сливе лежал прошлый. Это был его стол. По крайней мере, Сергей так называл эту конструкцию, чтобы совсем не свихнуться в этой полутёмной камере, где только высоко над дверью находилось мутное стекло, в которое лился жёлтый, неприятный свет, делающий стены зелёными, а происходящее ещё более нереальным. На грани с тем, чтобы всё это выглядело очередным его кошмаром. Сергей вздыхает и, опустив руки, направляется к центру стены напротив. В этом месте он определил себе спортивный коврик. Коврика, конечно, и в помине не было, но привязка к месту должна помогать в реабилитации. Когда-то давно он читал это в одной книге. То, что сейчас с ним происходило мало походило на настоящую реабилитацию, но попробовать стоило, считал он. Ещё раз вздохнув, Разумовский опускается на пол. Тренировки позволяли не думать.

***

На следующий день Сергей не ожидал ничего. Он был в заключении. Заключённым не дают того, что они просят. В прошлый раз у него были те отвратительные детские мелки и пара не менее отвратительных листков только потому, что это было распоряжение его психиатра. Конечно, заключение сейчас ему нравилось больше, чем в прошлом, даже несмотря на то, что его новый рацион был до символичного однообразен. В СИЗО неприятная жижа в тарелках меняет цвет и намёки на вкус хотя бы раз в неделю, что уж говорить о психиатрических лечебницах, в которых его рацион менялся постоянно, ведь он путешествовал между ними постоянно. Он не ожидает настолько ничего, что даже впервые не следит за дверью. Или наоборот, именно нервные отклики надежды заставляют окунуться в, более самоотверженную чем до этого, тренировку. Как бы то ни было, Сергей встречает зашедшего Олега, находясь лицом у самого пола. Даже не услышав скрип задвижки, к которому до этого почти выработался условный рефлекс. Волков молчит, пока Сергей встаёт и, поправляя волосы, собранные в сомнительной конструкции узел, направляется к нему. Запыхавшийся, от того, что даже не помнит, сколько уже монотонно отжимался, он улыбается Волкову. И удивлённо приоткрывает рот, когда понимает это. Улыбка в новых условиях ему была настолько нетипична, что это замечает и Волков, видевший его последние две недели только подавленным и покорно опустившим голову. Брови Олега приподнимаются совсем несильно, но это кажется чем-то столько же ярким, как собственная улыбка. Сергей пытается потупиться, смотря в пол, но улыбка предательски остаётся на его губах. Чёртовы эндорфины.  — Держи, — кажется, ещё более безэмоционально, чем вчера, сообщает Олег, протягивая поднос, на котором, помимо привычного хлеба и воды, лежала пачка офисной бумаги и небольшая коробочка угля его любимой фирмы. И Разумовскому кажется, что было бы лучше, принеси Волков ему обычного прессованного угля. Или вообще ничего.  — С-спасибо большое, — запинаясь, произносит Сергей, до белых костяшек сжимая поднос. И даже забывая о том, что офисная бумага это худшее, на чём можно рисовать таким дорогим углём. Но Волков был непосредственен в таких вещах. Если сказано «бумага и уголь» — то он принесёт их в таком виде, в каком обычно представляет в обычной жизни. И Серёжа должен бы порадоваться тому, что уголь и правда для рисования. Но не может. Слишком сильно удивление. Волков отрывисто кивает и, на секунду замирая, уходит, разворачиваясь на пятках. И только когда дверь закрывается и её лязг стихает, Сергей может опустить взгляд на поднос и тихо выдохнуть. Это реальность. Поднос с тихим стуком опускается на раковину. Ровно за секунды до того, как рыдание подкатывает к горлу. Сергей закрывает рот рукой, то ли в попытке сдержать его, то ли просто заглушить. И это удивительно работает. А потому он аккуратно касается пальцами коробочки угля, решая, что всё это было знаком. Только вот непонятно к чему именно.