День за днём

Уголь царапал бумагу. Сначала даже рвал, когда Сергей, привыкший к резким штрихам и сильному нажиму, начинает рисовать как раньше. Офисная бумага была к такому явно не готова. Потому что ничего не «как раньше». И теперь не будет. Ему стоит привыкнуть. Первый рисунок — результат абсолютной пустоты в голове. Какие-то невнятные силуэты и образы, раз за разом накладывающиеся друг на друга и образовывали почти что лишённое смысла месиво. Такое же, как и все его мысли, что слоились и слоились, тревожной массой не давая ему расслабиться. У Сергея давно не бывало такого, чтобы он смотрел на лист и не имел ни малейшего понятия о том, что нарисовать. Скорее наоборот, были образы, но всё не было бумаги. Раньше было вдохновение, были кошмары или натура. Сейчас не было ни первого, ни последнего. Только кошмары. Но не те, содержание которых хотелось бы нарисовать. В клиниках его кошмары не прекращались даже когда он бодрствовал. И вне сна они были только хуже. Тогда он находился один на один с Птицей, который от лекарств только рос и креп. Занимал всё больше места в его голове. Птица не был милосерден к Сергею ни во сне, ни наяву. Кровавые видения и жестокие желания день за днём лились на него. И Сергей, сам того не заметив, перенимает эти взгляды. Уступает под чужим напором. Сначала просто перестаёт сопротивляться, позволяя чужим мыслям течь в голове. На самом деле, больше думая о том, что это поможет и однажды Птице надоест. К тому же, тогда ещё были силы разделять своё и чужое внутри головы. Вот — сожаление и отвращение. Эти мысли его собственные. А вот — ярость и нездоровая целеустремлённость. Эти мысли уже не его. Всё казалось так просто. Позже он начинает рисовать всё это. Своё. Чужое. Ему не важно. Ему нужно отвлечься. Потому что начинает поддаваться. Потому что не может позволить себе этого. Мысли о мести, о терактах и реках крови пугали Сергея, но вдохновляли Птицу. И казалось, что если делать наброски инородных образов, то он не спутает их со своими собственными. Он признавал, что никогда не был святошей и праведником. Сад Грешников он считал своим великим проектом. Наравне с Вместе. Но Сад Грешников не имел ничего общего с красочными образами терактов в самых людных местах Петербурга. В Петербурге множество достойных людей, заслуживших не просто жизнь, а жизнь спокойную. Он это понимал. Птице же было всё равно… Тогда его рисунки вызывали не просто опасения психиатров и персонала, а настоящий страх. Иначе не объяснить того, почему Разумовского почти всё время держали в комнате с мягкими стенами и приставляли на прогулки минимум по два санитара, каждый из которых был как два Сергея. До этого, в СИЗО, в кошмарах ему снилась реальность. Почти как и сейчас. Только с той разницей, что происходящее в его кошмарах было повторением его ежедневной рутины, рисовать которую у него бы не поднялась рука. Сейчас ему снилась Венеция. Но вот рисовать Венецию сейчас не было никакого желания. Некогда любимый город теперь отдавался в воспоминаниях только клетками проклятого шахматного поля и запахом крови. Кошмаром, который он наблюдал каждую ночь и из которого никак не мог выбраться на волю. Первые осмысленные рисунки выходят немного корявыми. Неудивительно после долгого перерыва, но «виды» камеры выглядят вполне правдоподобно. Некоторые навыки слишком сложно забыть и это вызывает рассеянную улыбку. Сергей прикрывает глаза, касаясь пальцами последнего листа, на котором были выстроены дверь и край раковины. Угольная пыль красит пальцы сильней, чем до этого, делая из них подобия его старых спутников — чёрных перьев. Если закрыть глаза и просто водить пальцами по бумаге, то может показаться, всего на секунду, что всё в порядке. Что он сидит в своём кабинете. Простор вокруг — не каменные стены, отдающие зеленью, а стены рабочего кабинета его пентхауса с нежного цвета краской, лепниной и картинами на стенах. Он только закончил крупный проект и, решив отдохнуть, берёт в руки уголь и большеформатный альбом. Свет со стороны — не жёлтое тошнотворное нечто, а синеватый свет от большого экрана Вместе. Над головой пара ламп, что освещают мягким дневным светом рабочую поверхность. Вместо капающего крана — тихое жужжание холодильников, слышное еле заметно под тихой классической музыкой. Такой умиротворяющий и лёгкий образ. Стоило ценить такие моменты сильней, думает Сергей, когда открыв глаза видит перед собой освещённую уродливым жёлтым светом бумагу, по которой была размазана некогда раковина. Сколько вечеров и дней, как тот, что он представил, было у него раньше? Несчитанное множество. Сколько из них он не воспринимал как должное? Слишком мало. Сергей переворачивает лист чистой стороной, с мыслью о том, что ещё секунда и его начнёт мутить от вида смазанного рисунка. И сам не понимая, откуда у него берётся этот порыв, начинает выстраивать один из видов своего старого кабинета. Сначала быстрый набросок комнаты. Потом стол. Сергей любил этот стол, спроектированный по его идее и начинённый стольким количеством технологичных примочек, что он сам временами забывал о некоторых из них. На столе пара папок и открытый ноутбук. Привычная некогда рутина, от которой он уставал, но к которой он бы с удовольствием вернулся сейчас. Ему нечего было отдавать, но он был бы готов отдать многое, лишь только для того, чтобы повернуть время вспять. Но единственное, как он сейчас может вернуться — это нарисовать себя стоящего за этим столом. Не старого себя, а нового. В тюремной форме и с длинными, собранными в узел волосами. Такой несуразный на фоне даже плохо прописанного барельефа и стола. Такой лишний. Такой жалкий… Разумовского пробирает отвращение. Лист собирается под пальцами, но ещё не мнётся. Это неправильно. Ему не стоило даже начинать рисунок. Первые заломы появляются с тихим шуршащим хрустом бумаги. Он должен был догадаться, что ничего хорошего из этого не выйдет. Скомканный в комок рисунок летит в сторону. Нужно будет не забыть положить его к остальному мусору. Этот рисунок он не хочет видеть больше никогда в жизни. Сергей медленно выдыхает, откладывая кусочек угля на пол рядом с собой. Рука тряслась. Это раздражало. И делало бы линии неровными, возьми он новый лист. На сегодня с него хватит. Сергей кладёт пару изрисованных листов поверх открытой пачки бумаги и, не с первого раза попав в упаковку, убирает сверху уголь. Стоило бы ещё встать и положить скомканный лист к остальному мусору, но до прихода Олега было ещё несколько часов. А потому Сергей только отталкивает бумагу подальше и отворачивается к стене, сворачиваясь клубком на простынях. Ему не хватало смены деятельности. Только если не считать этим бездумное созерцание стены. Не то, чтобы это было для него новым занятием. В смирительной рубашке ничего более осмысленного и не поделать. Но тогда с ним был Птица, который пусть и наседал на него, был хоть каким-то собеседником. В целом, без Птицы было легче. Легче дышалось и даже думалось. Но одиночество без него было невыносимым. Настолько, что Сергей иногда начинал скучать.

***

Заходя в камеру, Олег встречает всё ту же картину, что и обычно. Сидящий на своей «кровати» Сергей, опустивший голову настолько, что лица почти не видно за волосами. Это хоть когда-то изменится? Волков помнил только три раза, когда Разумовский не выглядел столь бесхребетно подчинённым, сидя перед ним. Первые два дня в заключении — когда Сергей пытался ухватиться за него и кричал извинения сквозь закрытую дверь. И вчера — когда Олег принёс бумагу и уголь. Вчера Волков впервые увидел старого друга не сидящим на кровати. Тот тренировался и, встав с пола, улыбнулся настолько лучезарно и легко, что сердце пропустило удар, а все мысли сразу исчезли. А ведь он собирался сказать что-то поосмысленней короткого «держи». Что за глупость вообще? «Держи». Они видятся каждый день, но самый длинный их диалог произошёл два дня назад. И Олег сказал в нём всего одно слово. Будто на большее не способен. Они оба знали, что Волков немногословен. Но его самого уже мутило от того, насколько неправильно ощущалась ситуация. От спасения когда-то самого близкого человека до содержимого отвратительно-серого пластикового подноса, который он сейчас нёс и на который ставил каждый раз мысленную ставку — треснет или не треснет от сегодняшнего падения. Поднос, кстати, ещё ни разу не треснул, ядовито комментирует Олег самому себе. Зачем он это всё вообще делал? Может правы были его люди, его сослуживцы и друзья, сказав, что всё это — безумие, под стать Разумовскому? Как будто они знали Разумовского на самом деле. Грохот от подноса уже не отвлекает его. В первый раз он почти вздрогнул. Только непонятно, от грохота или от испуганно-просящего голоса Сергея. Олег выжидает пару секунд, неотрывно глядя на Разумовского, прежде чем поднять с раковины поднос с мусором. Бутылки сегодня опять не было. Ему стоило сказать, что Сергею стоит пить больше воды, с его весом и, объективно, присутствующей физической нагрузкой. Но он молчит. Не комментирует ни воду, ни два смятых листа бумаги. Явно из той самой пачки, что сейчас лежала у подушки Разумовского. Дорожил или так просто было удобней? Сергей тоже молчит и, Олег, уже разворачиваясь спиной, чувствует, что не смотрит на него даже. Закрывать дверь одной рукой уже привычно. Она тяжёлая, но задвижки и механизмы совсем не сложные. Задвинуть щеколду. Опустить ручку-рычаг. Дёрнуть на пробу на себя. Задержаться и, прислушавшись, определить как Разумовский встаёт и как опускается поднос на раковину. После этого можно уходить. Глупость, но он ждёт «признаки жизни» каждый раз, прежде чем уйти. Рядом с дверью даже стоял железный стул с лежащей на нём книгой, который он поставил через пару дней, когда у Сергея уходило некоторое время, чтобы встать с пола, а ему самому успевало надоесть бездумно стоять. Сегодня на этот стул он ставит поднос, чтобы, с непонятно откуда взявшейся трепетностью, развернуть скомканный лист. Сначала тот, в ломаных гранях которого угадывался рисунок. Это оказывается незнакомый Олегу кабинет. Что-то возвышенное. Под стать вкусам Сергея, который изображён тут же — стоящий за столом, в самом центре листа. Руки опущены на столешницу, а длинные волосы собраны совсем так же как вчера. Волков не мог понять, зачем выбрасывать столь добротный рисунок. Ведь в автопортрете Сергея даже с лёгкостью узнавались черты. А кабинет, если его доработать, наверняка стал бы точной копией того, что должен был быть. Под линиями даже виднелась какая-то смутная эмоция. Много лет назад, Сергей сам учил его определять такие вещи. Лист ложится на поднос. И Волков аккуратно разглаживает его, стараясь не смазать уголь ещё сильней. И от этого, помимо воли, у него всплывает воспоминание о том, как однажды в школьные годы, Сергей громко ругался на то, как впечатлённый Волков проводит пальцем по рисунку, смазывая какие-то мелкие детали.  — Да не ругайся ты, Серый, — закатывает глаза Олег, не понимая трагедии друга. Подумаешь, смазал часть причёски у этого женоподобного мужчины. Аполлона, кажется. Не велика потеря. Тем более, что основы линий прекрасно видно. Сергей после этой фразы уже не ругается, то ли захлебнувшись возмущением, то ли исчерпав свои запасы мата и оскорблений. Просто смотрит снизу вверх, насупившись и почти прижав себе альбом. «Сам же помнёт своего мужика», — думает об этом Волков, пока пару секунд наблюдает за чужим проявлением «обиды на всю жизнь».  — Зато я теперь тоже часть искусства, — протягивая испачканные в угле пальцы, говорит Олег. Улыбка на губах появляется сама по себе. Какое из него искусство? Только если фоторобот со стенда с объявлениями. Тем более с этим пофиолетовевшим фингалом. Разумовский удивлённо вскидывает брови, метаясь взглядом от его пальцев к лицу и обратно. И от этого то, как чужие губы кривятся в плохо сдерживаемой улыбке, выглядит снисходительно. Волков уже начинает придумывать другой выход из ситуации. В котором, возможно, всё же придётся извиниться за такую глупость. Но Сергей наконец отмирает и, со смехом отложив альбом, утягивает его в совсем уж непонятно зачем нужные объятия. Волков мотает головой, отмахиваясь от этого образа и разворачивает второй лист, на котором снаружи вовсе не было ни намёка на рисунок. Олег думает, что этот окажется просто порванным, но на листе оказывается изображён он сам. Но какой-то неправильный. И Волков бы не взялся судить о том, что именно было неправильно: то ли дымчатые линий, каждая из которых будто специально была размазана пальцем, то ли что-то в его одежде, где только кулоны были тем, что он на самом деле когда-либо носил. Ведь водолазки он ненавидел, а подплечную кобуру считал неудобной. Но Сергей почему-то изобразил его именно в них. Волков хмурится, но лист откладывает на поднос. Пакет, лежавший там до этого, комкает в руке и впервые за месяц не знает что делать дальше. Пусть и на автомате выкидывает мусор и относит поднос.