Обручальное кольцо

На следующий день Ойкава явился в аэропорт бодрый, как всегда, и болтал о том, что хотел бы сделать в Ла-Плате и Буэнос-Айресе. Члены команды ничего не знал о нервном срыве, свидетелем которого Корреа стал накануне. Если не считать краткого отрывка, в котором Ойкава поблагодарил Корреа за помощь и заверил, что его жена выписалась из больницы и совершенно здорова, Тоору также вёл себя так, словно ничего не произошло. Несмотря на это, Корреа внимательно следил за Ойкавой, каждый день после тренировки проверяя спортзал, чтобы убедиться, что связующий больше там не прячется. Каждый раз, когда он проверял, там было пусто. Решимость Ойкавы окрепла. Корреа никогда больше не замечал колебаний в глазах Тоору, когда речь заходила о его натурализации. Оживленные ночные телефонные разговоры Ойкавы со своей таинственной женой возобновились, и жизнь волейбольного клуба Сан-Хуан вернулась в нормальное русло, как будто Тоору не собирался менять ход своей жизни за несколько недель.

***

Как и ожидалось, Ойкава с блеском сдал языковой тест, выйдя из кабинета федерального судьи с широкой улыбкой на лице. Члены команды обернули вокруг него большой аргентинский флаг и начали петь национальный гимн очень громко и очень плохо на улице, не заботясь о том, кто видел или слышал их. Несмотря на то, что Ойкава прожил в Аргентине уже половину десятилетия, он всё ещё нервничал перед встречей с судьёй. До чемпионата мира FIVB оставалось три месяца, и Тоору знал, что если он не получит гражданство сегодня, то в следующий раз будет слишком поздно, чтобы попасть в команду чемпионата мира. Поэтому он с огромным облегчением показал своим товарищам по команде селфи, сделанное вместе с судьёй, который наконец-то предоставил ему аргентинское гражданство. Протягивая телефон, чтобы товарищи по команде могли лучше видеть картинку, Ойкава почувствовал, как флаг соскользнул с его плеч. Инстинктивно он потянулся, чтобы схватить его, но, увидев, что его рука сомкнулась вокруг сине-белых полос, он замер, его зрение затуманилось от того, что казалось подозрительно похожим на слёзы. Ойкава моргнул и внезапно оказался уже не возле какого-то унылого правительственного здания в центре Сан-Хуана. Вместо этого он стоял посреди ярко освещённой волейбольной площадки, толпа была синим морем, а он и его товарищи по команде размахивали аргентинскими флагами в знак празднования. Ойкава снова моргнул. Небесно-голубые флаги в толпе сменились сотнями восходящих солнц. Тысячи лиц, похожих на его, смотрели на него сверху вниз, чёрные глаза сияли гордостью и радостью. Форма Ойкавы была уже не синей, а знакомой ярко-красной. Он услышал, как знакомый голос окликнул его со скамейки, но, когда поднял глаза, радостные крики толпы стихли. Японские лица в толпе всё ещё были там, но теперь разочарование было написано на каждом из них, смотрящих на Ойкаву. Он почувствовал жжение в руке и отпустил флаг. Он опустился на землю, снова синий и белый, восходящее солнце сменилось золотым, которое обвиняюще улыбнулось связующему. Товарищи по команде Тоору всё ещё подбадривали его, но он чувствовал, как глаза толпы сверлят его, молча оценивая. Ойкава не мог заставить себя улыбнуться. Было бы лучше, если бы их освистали. Что-то острое ударило его по голове, и он резко вернулся в реальность, где Ламела случайно ткнул его локтем в висок. – Давайте праздновать! – крикнул кто-то, и команда направилась к дому капитана. – Твой первый настоящий аргентинский асадо*! – сказал Ламела Ойкаве, протягивая ему открытую бутылку Мальбека. – Я живу здесь уже пять лет. Мы буквально вместе попробовали по меньшей мере двадцать асадо. – Это не одно и то же. Теперь ты настоящий аргентинец, – ответил Ламела, каким-то образом доставая ещё одну бутылку вина и жестом приглашая Ойкаву произнести тост. Пока весь состав волейбольного клуба Сан-Хуан шёл и праздновал победу к дому Корреа в мини-параде, игрок за игроком подходили к Ойкаве, чтобы лично поднять тост и поздравить его с натурализацией. Когда они, наконец, добрались до заднего двора дома Корреа, Тоору уже пил вторую бутылку вина. Виновника торжества посадили на почётное место. Музыка была слишком громкой для буднего дня. Тарелка за тарелкой жареного мяса быстро ставились на стол. – Аргентина занимает третье место в мире по потреблению мяса, – сказал Соса, ставя перед Ойкавой ещё одно блюдо с бифштексом. – В этом году мы обошли австралийцев, поэтому мы не можем позволить, чтобы ты сдерживал нас теперь, когда ты один из нас. Команда была полна решимости сделать первый день Ойкавы аргентинским, который он, скорее всего, не забудет. Поздно вечером Корреа вернулся на задний двор, уложив сына в постель, надеясь обнаружить, что его товарищи по команде поняли намёк и ушли домой. Вместо этого он обнаружил, что большая часть игроков всё ещё валяется на его садовой мебели. Несмотря на то, что Корреа начал тайно добавлять в вино газированную воду несколько часов назад, его товарищи по команде умудрились наесться и напиться до такого оцепенения, что большинство из них крепко спали на его заднем дворе посреди зимы. Каким-то образом Ламела и Ойкава всё ещё не спали, хотя Корреа был уверен, что они вдвоём выпили достаточно, чтобы вывести из строя небольшой виноградник. Ламела слабо пытался уговорить Ойкаву допить последнюю бутылку вина, но тот был слишком пьян, чтобы это заметить. Вместо этого, он был полностью заворожён игрой, покачивая обручальное кольцо на цепочке, наблюдая, как оно ходит взад-вперёд, словно волейбольный мяч. – Что это? – спросил Ламела, жестом указывая на шею связующего, хотя, вместо этого хотел указать на Сосу, который потерял сознание, обнимая растение в горшке. – Это? – спросил Ойкава, держа кольцо так, словно видел его впервые. – Я думаю, это обручальное кольцо. Я женат? Капитан, я женат? Прежде чем Корреа успел ответить, Ламела вдруг насторожился и закричал: – Ты буквально каждую ночь звонишь жене в нижнем белье. Ойкава ахнул и начал шарить в поисках телефона. – Я ещё не звонил сегодня. Я забыл сказать ей, что сдал экзамен! – крикнул он сорванным от паники голосом. Тоору торопливо набрал номер в своём телефоне. Когда зазвонил телефон, он поднёс его к уху, сильно дрожа. – Mi amor! – Ойкава чуть не взвизгнул, когда линия наконец соединилась. Он был так взволнован, что споткнулся о собственные слова, его испанский стал настолько искажённым, что никто из волейбольного клуба Сан-Хуан не мог бы даже разобрать его, не говоря уже о японской жене Ойкавы, которая жила в Калифорнии. В конце концов, ещё немного повозившись с испанским, Тоору сдался и перешел на японский. Ламела был горько разочарован, что он не сможет собрать никаких фактов для своей электронной таблицы, и уже собирался задремать, когда он услышал, как Ойкава громко крикнул по-английски "Я не пьян!", съёживаясь от того, что ответила на это его жена, прежде чем робко признался по-испански: – Может, я немного выпил. Жена Ойкавы перебила его, прежде чем он наконец прошептал: – Не волнуйся, mi amor, моя команда здесь, чтобы позаботиться обо мне. Я позвоню тебе позже, когда протрезвею. Я люблю тебя, драгоценная. Звонок закончился, когда Ламела громко крикнул через стол: – Драгоценная? Как ты сдал экзамен по испанскому языку, если даже не можешь разобраться в грамматических родах? Не могу поверить, что ты назвал свою жену драгоценной, а не дорогой. Странное выражение промелькнуло на лице Ойкавы, и он открыл было рот, чтобы возразить, но в последний момент остановился. Натянутая улыбка разгладила его черты. – Ах, да. Дорогая. Конечно, не драгоценная.