Обручальное кольцо

Документы были подшиты. Испанский язык Ойкавы был безупречен. Встреча с судьёй была назначена через два месяца. К зиме Тоору станет аргентинцем. Корреа видел, что Ойкава взволнован. Бланко уже ушёл тренировать национальную команду, и, хотя новый тренер Сан-Хуана был великолепен, он не был тем, с кем Ойкава приехал в Аргентину работать. Кроме того, к огромному облегчению Корреа, команда всё ещё была так взволнована предстоящей сменой гражданства Ойкавы, что почти забыла о его тайной жене. Корреа мог сказать, что им было любопытно, как Ойкава планировал остаться женатым на ком-то таком далёком. Но команда помнила серьёзные разговоры связующего по телефону в течение нескольких недель, предшествовавших объявлению о его натурализации, и поэтому у неё хватило ума не затрагивать столь болезненную тему. Всякий раз, когда он видел, что Ламела придерживает язык, Корреа снова испытывал сильный стыд за то, что был единственным, кто спросил Ойкаву, как он мог так бросить свою жену. Вместо этого команда была одержима идеей превратить Ойкаву в “настоящего аргентинца”. Они планировали поездки в Бразилию и Уругвай. Как будто японский паспорт не позволял ему путешествовать по всей Южной Америке без виз (он буквально проводил медовый месяц в боливийских солончаках). Маленькие аргентинские флаги мелькали повсюду, куда бы Ойкава ни посмотрел – на каждом кармане его спортивной сумки, на ящиках комода, даже пришитые к тренировочным рубашкам, – грубый намёк на неизбежное призвание Ойкавы в сборную Аргентины. Но иногда Корреа видел, как маска сползает, и беспокойство на мгновение прорывалось сквозь неистовую энергию связующего. Команда швыряла японский паспорт Ойкавы, что, по мнению Корреа, было немного рискованно, поскольку капитан был почти уверен, что Тоору он понадобится, чтобы представиться на слушании по вопросу о гражданстве. Однако, Ойкава, казалось, воспринял это спокойно, смеясь вместе со своими товарищами по команде, когда они бросали маленькую книжку взад и вперёд над его головой. Когда Ойкава, наконец, поймал паспорт, то изобразил, что вырывает страницы под хриплые аплодисменты. Команде это понравилось, и Ойкава улыбался от уха до уха. Но Корреа заметил, что улыбка не до конца дотянулась до глаз связующего. Когда команда отвернулась, чтобы досадить кому-то ещё, капитан заметил, что Ойкава медленно листает паспорт, смотрит на штампы, рассеянно прикасается к обручальному кольцу, висящему у него на шее.

***

Сегодня с Ойкавой было что-то не так. Для игроков волейбольного клуба Сан-Хуан он просто казался немного медлительным. Может быть, из-за понедельника. Но была причина, по которой Сантьяго Корреа был капитаном. Он мог сказать, что Ойкава никогда не совершал ошибок, потому что у него было похмелье после выходных. Корреа хотел спросить Тоору, что случилось, но результативность Ойкавы ещё не снизилась до такой степени, чтобы это сказалось на команде. Как правило, Корреа не вмешивался в личную жизнь своих игроков. Особенно в личную жизнь Ойкавы, которому и так уже достаточно досталось от остальной команды. Однако, когда Корреа выходил из раздевалки после дневной тренировки, он услышал знакомый звук, эхом издававшийся из пустого зала. Игроки нередко оставались на площадке и отрабатывали индивидуальные навыки, но тренировка закончилась больше часа назад, и на следующее утро им предстояло отправиться в Ла-Плату на игру. Сейчас никто не должен тренироваться. Корреа молча вошёл в зал. Ойкава ничего не заметил. Он был слишком сосредоточен на том, чтобы подбросить мяч высоко в воздух и отправить его на противоположную сторону площадку с наивысшей точки прыжка. Мяч ударился о сетку и отскочил назад, насмешливо остановившись на задней линии, где стоял связующий. – Так ты не исправишься. Ойкава вздрогнул, чуть не уронив мяч, который собирался подавать. – Ты слишком много работаешь, – продолжил капитан. Со стороны Тоору донёсся тихий смех. – Забавно. Он всегда так говорил. – Кто? – О, никто, – Ойкава наконец обернулся. Он выглядел ещё хуже, чем раньше. Круги под его глазами потемнели, а лицо было таким усталым, что Корреа удивился, как он до сих пор стоит, не говоря уже о том, чтобы прыгать. Будь он помоложе, Ойкава бы проигнорировал Корреа и просто продолжал тренироваться, пока бы его не заставили физически остановиться. Но это было почти десять лет назад. Ойкава теперь был старше и достаточно изучил спортивную науку, дабы знать, что тренировки до изнеможения приведут только к травмам. И всё же он был здесь, тренируясь до поздней ночи, как будто он вернулся в среднюю школу, ожидая, что кто-то придёт и остановит его. Кто-то пришёл, но Ойкава не мог не почувствовать некоторого разочарования от того, что именно Корреа вошёл в эту дверь, а не кто-то другой. – Извините, капитан. Я приведу себя в порядок и уйду, – наконец сказал связующий. Корреа выглядел так, будто хотел что-то сказать, но снова придержал язык, боясь, что Ойкава ещё больше расстроится из-за его любопытства. Тем не менее, он не мог оставить Тоору убираться в спортзале одного в его нынешнем состоянии. Корреа тихо вздохнул и начал помогать Ойкаве укладывать мячи обратно в тележку. Он не собирался прямо спрашивать Ойкаву, что с ним не так, но капитан надеялся, что связующий скажет ему что-нибудь, а не будет держать всё это в себе. После долгого неловкого молчания, единственным звуком которого был мягкий стук мячей, приземляющихся обратно в тележку, Корреа услышал бормотание со стороны Ойкавы. Он подумал, что ему показалось, но через мгновение услышал то же самое бормотание, на этот раз громче, но всё ещё неразборчивое. – Прости, что ты сказал? Ойкава наконец поднял глаза, хотя и избегал прямого зрительного контакта с Корреа. Он снова нервно теребил обручальное кольцо, висевшее у него на шее. – Что значит быть женатым? – в третий раз спросил Ойкава. Корреа не ожидал такого глубокого вопроса, и его потрясение ясно отразилось на лице, потому что Ойкава быстро добавил: – Я не пытаюсь узнать личные подробности вашего брака. Но я знаю, что у вас есть жена, сын и дом. Они иногда приходят на наши игры, и вы показываете нам фотографии того, что вы делали на выходных. Ваша жена действительно хорошенькая. Она была очень мила со мной, когда вы пригласили меня в круг своей семьи на моё первое Рождество здесь, и она изо всех сил старалась убедиться, что я хорошо провожу время, хотя мой испанский был настолько плох, что я едва мог даже поблагодарить её. Но дело не только во мне, она очень мила со всеми, и я могу сказать, что она всем очень нравится, и что вы очень любите её и всегда рады снова увидеть её, когда мы путешествовали какое-то время. Ойкава был в полном смятении. В его глазах стояли слёзы, и он так крепко сжимал кольцо на шее, что Корреа боялся, как бы цепь не порвалась. – Я знаю, что все считают мой брак странным. У нас нет ни дома, ни ребенка. Мы не проводим выходные вместе. Мне не хочется возвращаться домой к кому-то после выездной игры. Никто из команды даже не встречался с моей женой и ничего о ней не знает. Но мы были вместе всю нашу жизнь. Буквально с того момента, как я родился. Мы проводили каждый день вместе в течение восемнадцати лет. Любой может купить дом или завести ребенка, но не может вернуться в прошлое и вырасти с кем-то таким. Вот так влюбиться. Я думал, что этого будет достаточно, но теперь я смотрю на наш так называемый брак и вижу только этот крошечный кусочек металла, – Ойкава, наконец, прекратил разглагольствовать, глядя на своё обручальное кольцо так, словно оно причинило ему серьёзную боль. – Что-то случилось, – сказал Корреа. Ойкава открыл было рот, чтобы возразить, но капитан оборвал его: – Ты говоришь едва связно, и я достаточно долго учил тебя, дабы понять, что это не потому, что ты плохо говоришь по-испански. Тоору заметно сдулся, сжался, прежде чем, наконец, признаться. – Моя жена попала в автомобильную аварию прошлой ночью, достаточно поздно, когда я уже лёг спать. Это было несерьёзно, но ей всё равно нужно было ехать в больницу. Мы с женой из маленького японского городка. После школы я приехал сюда, а она уехала в Калифорнию учиться в колледже. Конечно, у неё есть друзья и одноклассники, но они не так близки, как мы. У меня есть команда, а она очень одинока там. Последовала долгая пауза. Хотя Корреа не был частью нелепого плана Ламелы относительно жены Ойкавы, он знал, что только что услышал о его супруге за пять минут больше, чем вся команда слышала за последний год вместе взятые. Возможно, Тоору терял самообладание и съёживался в своей скорлупе, но, наконец, глубоко вздохнул и продолжил: – Когда она попала в больницу, у неё не было в телефоне списка для экстренных контактов. Они увидели её обручальное кольцо и спросили, можно ли позвонить её супругу. И знаете, что она сказала? – голос Ойкавы дрогнул, и Корреа увидел, что он изо всех сил старается не заплакать. – Она им не позволила. Она знала, что я уже сплю, и что мы скоро отправимся в другой город, поэтому не хотела будить меня и заставлять волноваться. Капитан попытался его утешить: – Ну, ты же сказал, что это несерьёзно, и ты всё равно ничего не смог бы сделать. Это возымело противоположный эффект. Ойкава закрыл лицо руками. Теперь слёзы текли свободно, падая на площадку. – Вы правы. Я ничего не смог бы поделать. Здесь я совершенно бесполезен. Что я за муж? Моя жена была одна в больнице всю ночь, а я крепко спал в своей постели за тысячи миль от неё. Ива-чан могла быть мертва, а я бы и понятия не имел. Сопение внезапно прекратилось. Ойкава вскинул голову и посмотрел на Корреа испуганными красными глазами. – Ива-чан – это имя твоей жены? – тихо спросил капитан, боясь спугнуть Тоору. Связующий кивнул и прошептал: – Я и так уже сказал вам слишком много. – Ты думаешь, я стал капитаном, сплетничая о своих товарищах по команде? – спросил Корреа, немного обиженный тем, что Ойкава думал, что он расскажет о таком серьёзном разговоре остальным игрокам. Это, казалось, успокоило связующего, поэтому капитан продолжил: – Ты хочешь переехать в Калифорнию, чтобы быть со своей женой? Ты хочешь остаться японцем, чтобы однажды вы с Ива-чан могли вернуться в Японию вместе? Взгляд Тоору немного посуровел. – Ива-чан никогда мне этого не простит. – Ты бы простил себя, если бы этого не сделал? Ойкава задумчиво посмотрел на своё обручальное кольцо, долго размышляя, прежде чем, наконец, ответить: – Я могу жить со своей виной, если это означает, что Ива-чан живёт с ясным сознанием.