my little dead boy.

      Ким Хонджун — человек не без опыта. Ведь несмотря на миловидное лицо, небольшой рост и скорее ещё какой-то детский характер, в его небольшой жизни уже встречались люди, способные пойти дальше объятий. Только, увы, каждая новая душа проносилась мимо или отрикошетила от стены, которую молодой человек своевременно выстраивал. Как бы не старался, но не мог найти того самого, к кому ощутит мгновенную тягу; словно как к тому, к кому такое же сильное вдохновение будет лежать. Ким, быть может, попросту не хотел скидывать розовые очки, но на деле линзы были совершенно не небесно-персикового цвета. Дыхание сбилось, словно от удара под дых. От Минги всегда веяло скрытой грубостью, эдаким нахальством. Но качество подобное словно уходило тому в плюс, как человеку с настоящим, сильным душевным стержнем. Сон даже не оставляет в мыслях предположений о том, что красноволосый попросту потом задницу не поднимет на следующее утро и ныть будет невыносимо; но, не этого ли желал сам? — Ну же, не останавливайся, — только подаёт голос Хонджун, как секундной позже вскрикивает на пол тона выше. Ведь партнёр по их сегодняшней маленькой, ночной тайне уже согнул чужие ноги в колено, стоило перевалить на пригретое место. Сполна проникаясь мягкостью, без колкости, стога сена, в глазах Кима не проскакивало и частицы страха. Как и за медленным осознанием неизбежного, под наблюдение того, как Сон резко приподнял того за ноги согнутые, касаясь как половинками губ, так и языком до сжатого ануса. Вязкое, разгорячённое и ирреальное ощущение заставило не только ощутить тот самый 'удар'. С уст слетает томный стон, благодаря которому армия мурашек промаршировала по спине соновской. Чёрт возьми, куда подевалась вся нейтральная эмпатия? Будь Сон в данную секунду в более 'трезвом' уме, то констатировал, что вся безэмоциональность скатилась в одно место. Собственно, на которое он и метил. — Блять! — ругаясь от смеси боли и неожиданности, рот Кима остаётся приоткрытым, тогда как руки схватились за голые ноги брюнета. И одному господу известно быть могло, из-за резкости парня смачно выражался по-французски; или же на факт того, что кроме слюны и предъекулянта никакой смазки не было. Что забавно, красноволосый осознал это лишь в момент, когда почувствовал проникающий в анальное отверстие ствол, с чего и начал стонать тихо, умоляюще впиваясь ногтями в смуглую кожу. — Минги, твою мать... — это было последней каплей для самого Сона. Который по итогу беспристрастно толкался в тело, что всем своим видом показывало 'я даже в двадцать шесть останусь подростком'. Руки ещё какое-то время удерживало затёкшие ноги в неудобном положении, тогда как звучные толчки отдавались маленьким эхом по всему сараю. Можно было сказать спасибо отцу Кима за сон крепкий и то, что сеновал находится в нескольких метрах от дома; иначе бы наверняка прибежал на крик сына, которого по первому взгляду словно резали. Интонация криков и стонов преображалась на глазах так же скоро, как постепенно раскрывался сам Ким перед ним. Вернее, Минги собственноручно разорвал пуговицы на чужой пижамной рубашке, осыпая наугад частички кожи смазанными поцелуями и частыми укусами. И даже к лучшему, что они во тьме полной находятся, с трудом улавливая лица друг друга. Ведь Хонджун не видел как и того блаженного расслабления, так и расплывшейся улыбки с грустным оттенком. Хотя зачем видеть? Ким, как на зло, чувствует всё; даже кончиками пальцев, что проходились по крепким бёдрам. Почему-то именно в момент этот, в темноте непроглядной, под идеально-отделанной крышей, что не пропускала лунного света, Хон начинал мыслить совершенно иначе. И не потому, что головка члена попадала прямиком по комку простаты, заставляя тем самым голос собственный проявляться в пошлой манере; а потому, что Ким внезапно осознал всю свою беспомощность к нему. К человеку, в которого скрытно влюбился. И которого всем сердцем, трепыхающимся в груди, желал спасти. Но одна надоедливая вопросительная фраза была словно асфальтом, на который упал неудачно в который раз, встречаясь с ужасной реальностью. И была она такой же тёмной как крыша, с просветами редкими от ночного спутника Земли. “Насколько долго он ещё протерпит?” Эта тревожная мысль, проникшая сквозь глубокую фазу сна, заставила резко раскрыть глаза. Молодой человек с тихим дыханием замер, ощущая, что обычно удобная кровать словно наполнилась иглами, не давая устроиться так, как обычно. Тело пробивает лёгкая дрожь, пока за окном неизменно сверкала полная луна. Перья на ловце снов, прикреплённом на стене, легко плавали по воздуху от мелкого ветра с окна, пока в темноте он наблюдал. Это был всего лишь очередной, сладкий сон-мечта? Хонджун уже было выдохнул со странным облегчением, пока не включил настольную лампу. Фиолетовый, не его ловец снов. Откинутый другой конец одеяла и всё ещё нагретое от чужого присутствия место рядом. Абсолютная пустота. И вновь, всё тело словно пробивало на новый тремор. А стоило молодому человеку подняться, как боль не сразу ясная пробила всё тело, заставляя пошатнуться. Быть не может, что всё произошло взаправду! И резкая смена локации в виде собственной комнаты вместе с затуманенным умом не давали анализировать ситуацию. Однако теперь уже ничто не оставит Хонджуна вместе с резко накрывшим беспокойством. Осторожно спускаясь по лестнице, да бы не разбудить отца, кутаясь в кофту на пару-тройку размеров больше, улица встретила Кима мелкой прохладой с песнями сверчков. Подошва кроссовок буквально на цыпочках касалась земли и травы. Пока он, словно хищный зверёк, приближался к большому сараю. Хон мысленно был готов ко всему и даже колким словечкам в его сторону. Однако навстречу явилась лишь знакомая пустота, вместе с одиноким одеялом и несколькими вещами Сона. Что никогда не оставлял без присмотра. Боль мгновенно пробила виски, когда с пересохших губ слетело шёпотом: — Чёрт возьми, я понял. Ким Хонджун опытен. А ещё умеет быстро бегать, превозмогая тянущую боль. Он молнией нёсся к ранее знакомому склону с другой стороны фермы. Отец всегда запрещал туда ходить, ибо опасно: крутая высота и сумасшедший поток воды, что приведет к летальному исходу благодаря одному шагу. “Да, то самое место, что он искал всё это время.” Его дыхание зажималось, словно лёгкие превращались в сдутый воздушный шарик. А вина душила крепко за то, что не сказал в ту ночь и слова по поводу своих чувств, желания, да бы хоть как-то отогнать то, о чём думал Сон всё это время. И даже если сам Минги не заикался хоть намёком, по глазам тёмным Хон считал всё его скрытое желание. Погода же ничуть не становилась беспокойной. Ночь словно олицетворяла всё спокойствие Минги, которым обзавёлся не столь давно, но гармонично подходящей его личности. Мог ведь даже успокоить самого Кима одним взглядом, как скрытый волшебник. Может быть, поговори они больше, могли бы помочь друг другу больше. Опираясь на единственный дуб у склона, Хонджун без шуток боялся подойти ближе. Он был совершенно один, не видя никого вокруг. Лишь слышал, как волны великолепного моря вновь врезались в камни скалистой поверхности, отдаваясь своеобразным эхом. Хотелось позвать Сона, заорав во всю глотку, но воздуха всё ещё не хватало. И всё, что он мог, это заметить прикрепленную к дереву записку, словно из страшной игры про высокого человека. Киму же не было из-за этого жутко стало, как из-за содержания небольшой предсмертной записки, что воспринялась с тяжестью и первым негодованием, наперекосяк с вышедшими наружу слезами. Этот крик мог услышать лишь один, который наверняка был бы даже рад, что кто-то за него искренне поплачет и, улыбнувшись следом, примет таковой выбор. Ведь никто не способен управлять человеком, даже он сам. “Прости за боль. Спасибо, что выслушал меня и сохранил тайну. И прости, что так и не дал тебе сказать того, что ты ко мне чувствуешь. Было бы совсем грустно, не так ли? Благодарю за лучший месяц в моей жизни. Избавься, пожалуйста, от моих вещей. Передай отцу, что ежевика на заднем дворе — самая вкусная ягода на всей ферме, он не зря старается. Надеюсь, увидимся вновь не скоро, Хонджун.”

***

“Человек не остался плевком в вечность, которым должен был быть изначально по умыслу чужих планов. Он мог упасть в глубокий шкаф, как укладывают люди свои старые, ненужные безделушки, от которых так жаль избавиться. Но человек решил по-своему, оставив за собой мелкую, лишь одному в этом мире известную историю. Я бережно сохранил её в своей душе и сердце, дав обещание жить дальше. И хочу посветить свою первую официально опубликованную книгу ему. Тому, кому теперь я способен подарить те же объятия даже тогда, когда не почувствую их в ответ. Я точно знаю, что они дойдут до адресата. Надеюсь, ты теперь спишь действительно спокойно, маленький, потерянный мальчик.” Ким Хонджун внимательно, с мелким вздохом, свободно вышедшим из груди, наблюдает за развивающимся по игривому ветру перьями ловца снов. Пока же бережно закрывает толстую обложку своей первой, действительно важной книги.