my little dead boy.

      Ким поклясться готов всем, даже жизнью собственной, что наконец-то дождался. Отставляя самодельный амулет в сторону, тело парня дрогнуло заметно, почувствовав ответное действие: красноволосый не только сминал губы соновские в ответ, но и обвивал руками шею. Настолько Минги не привык к приятному, нежному обращению, что происходящее казалось пьяным бредом или чем-то невозможным. Он, без преувеличения, побаивался близкого контакта до тех пор, пока Ким собственноручно не снёс невидимую стену между ними самым первым. А тёмноволосый же — способствовал продолжению, к которому всё шло. Падая на мягкое одеяло, что с самого начала выдал ему Хон для удобства и тепла, под спиной ощущалась привычная мягкость сена. Минги готов был утонуть прямо в стоге, когда откидывает голову от поцелуев дальнейших, что спустились влажной цепочкой по шее; горячий язык касался острого кадыка, прежде чем захватить легко зубами кожу грубоватую, опускаясь следом к ключицам открытым. С уст Сона спадает вздох томный. Тогда как пальцы проскальзывают под свободную рубашку, касаясь разгорячённой спины холодными пальцами, от чего ойкает сам Хонджун. — И всегда ты такой ледяной? — глянув на лицо чужое из приоткрытых глаз, улыбнувшись легко, Ким уловил утвердительный кивок. — Хм, даже там? Минги представлял, что именно в этот момент задохнётся. Или удержит вздох, что почти бы в стон перешёл, лишь бы не выдать своё столь лёгкое возбуждение, натянувшее джинсовую ткань. Хонджун словно знал, всё изначально знал и как последний партизан скрывал, что ему известно о скрытых фантазиях этого 'неуравновешенного человека', каждый их аспект и действие. Он будто узнал настолько скрытую информацию, которая заставит Сона почувствовать все две тысячи процентов неловкости. Довольно усмехаясь, Ким не собирался делать и шагу назад. Его же, напротив, пропитанные теплом пальцы уже ловко справлялись с пуговицей/застёжкой, в одном лишь просвете керосиновой лампы разглядывая вставший ствол. Проявлять сопротивление или идти против у Минги не было как и сил, так и желания; ведь даже вставшего столбом члена ещё не касались столь бережно, словно до артефакта какого-то, стоило приспустить нижнее бельё. Ладонь Кима напоминала по размерам женскую, в то время как пальцы слегка огрубели из-за физической работы. И благо что завтра отец с утра пораньше отправлялся в центр города, давая сыну с помощником свободный день; ведь Хонджуну подсказывали собственные призраки в голове, что этот парень скоро сорвётся, проявив истинную сущность. Оставляя поцелуй на подогретых губах чужих, пока пальцы массирующе оглаживали ствол, Ким шепнул: — Ты живёшь в вечном напряге и непонятно чего боишься. Так позволь мне расслабить тебя, хотя бы один раз. Звучало утрированно, но Сону показалось, словно это прозвучало как... некое признание? Или всего лишь ошибочное суждение? Никто и никогда не полюбит такого отброса неустойчивого, не способного уловить эмпатию и закопавшего внутри себя маленького мальчика, продолжающего мечтать. Знакомое дыхание теряется. Минги замечает этот факт поздно, когда что-то мягкое, влажное и горячее коснулось до головки: прикосновение языка заставило внушительный размером член дёрнуться, вызывая отчётливую ухмылку на кимовских губах. Который действа свои продолжали, обхватывая мягкими половинками чувствительную головку, посасывая. Сон Минги видел одни лишь кошмары, связанные с прошлым, когда удавалось уснуть. Бессонница не только стала лучшим другом до конца жизни, но и некой защитой от собственного подсознания; если бы, так сказать, не губила медленно. Наверняка она ревниво наблюдала каким-нибудь невидимым призраком со стороны, как какая-то жалкая, но смелая человеческая душа решила занять её место. Потому что когда Хонджун берёт в рот больше, с уст слетает не только стон долгожданный, но и первое ругательство. И кто теперь скажет, что Сон не умеет проявлять эмоции? — Хон... сука, — слышно пробасив сквозь стиснутые зубы, тёмноволосый понимал что вот-вот сорвётся. Его внутренний зверь не то что выберется из клетки, а попросту с цепи тонкой сорвётся, на которой до последнего издыхания держится. Пальцы крупной ладони окунулись в выкрашенные волосы на затылке, сжимая, в одно движение приказывая взять весь ствол в рот. Издав лишь глухой стон, про себя Ким радовался так, словно получил Нобелевскую премию по литературе, о которой может лишь грезить. Да, он наконец-то добился своего! Сон постепенно открывался ему всё это время, словно старинный и тяжёлый том. Теперь же его эмоции с желаниями давали свой выход, пусть в довольно грубой форме. Смешивая стоны с шипением, Минги управлял красноволосым так, как только вздумается больной фантазии, заставляя отсасывать по самое основание. На удивление Хонджун умело не давился 'инородным предметом', а лишь активно язык подключал. Очерчивая и отсчитывая каждую набухшую вену, не столь частые стоны смешивались с рычанием. Звучало это настолько реально, что Киму на долю секунды показалось, будто перед ним как минимум дикий тигр, что наконец-то выбрался из цирковой клетки. Конечно, выдержка после долгого промежутка без половых связей слала Минги куда подальше. Но кто сказал, что одним минетом захочет обойтись? Подметив момент, дабы не захлебнуться, под аккомпанемент громогласного стона басистого, Ким позже довольно простонал. Проглотив жгучий комок спермы, словно глоток утреннего смузи, он только и успел протереть губы рукой собственной; прежде чем крепкие руки с силой потянули на себя, а уста шли в наступление ответное. Рядом с покрасневшим от жары внезапной ухом раздался шёпот, вызывающий табун мурашек: — Желаешь меня расслабить? Тогда готовься терпеть мой дрянный характер. Хонджун сглатывает от медленного осознания сие фразы, когда штаны тёмные ощутимо стягиваются, а за ухом — остаётся пятно багровое. В этот момент остатки керосина в лампе сгорают окончательно.