Альбом

Двери "Танатики" были очень и очень красивы. Они, конечно, не были сделаны на заказ, но витраж на них все равно восхищал своим изяществом и простотой — не было никакой перегруженности деталями или несочетания цветов, нет, все было гармонично и сделано мастером своего дела. В каком бы настроении Данковский ни приходил в "Танатику", эти двери всегда его успокаивали. Было ощущение, что за ними целый новый мир, его собственный мир, где его понимают, потому что люди в этом мире верят и работают над той же идеей, что и он сам, и стоит толкнуть дверь от себя, этот мир откроется перед ним, поприветствует, обрадуется возвращению домой своего основателя. Вот он делает шаг, второй, отдаёт лакею шляпу и плащ, спешит наверх по лестнице, с ним здороваются, вот кто-то кивает из угла, протягивает руку, проходя мимо, все лица ему знакомые и почти как родные — в конце концов, кто роднее человеку, те, с кем он связан по крови, или те, с кем он связан мыслью и грандиозной идеей? Даниил был уверен всей душой, что второе. Кровная связь предполагала непосредственные чувства, а единственное чувство, что он признавал в лаборатории, это огонь в глазах, означающий ту загадочную и восхитительно смесь любопытства, предвкушения, восторга и уверенности. Его называли бессердечным — что ж, пусть называют как хотят, это их дело, не его. Он мог любить, просто любил по-другому, чем окружающие люди. Он любил своё дело. Любил идею, любил "Танатику", относился к ней не то как к жене, не то как к ребёнку, но жизнь за неё безусловно отдал бы. То, что другие люди этого не понимают, не его проблема. Данковский проходит к своему столу, на котором разложены записи со вчерашнего дня, как он их и оставлял. Там же лежит и клочок из его собственной записной книжки с напоминанием отправить несколько писем — он часто, слишком часто забывал это делать, насколько погружался в свою работу, и очень себя за это корил. Если он со своих сотрудников требует безукоризненной пунктуальности и ответственности, то у него самого уж точно нет права допускать такие промахи. Он берет в руки этот клочок, пытаясь прочитать, что на нем написано, но почему-то буквы пляшут перед глазами, не даваясь прочтению. Даниил поморгал несколько раз, ещё раз приглядываясь, но из-за этого он, кажется, выронил бумагу. Как так вышло? Странно. На столе её не было, только все те же вчерашние бумаги. Он попытался прочитать и их. Нет, не выходит, да что же это такое… — Даниил Осипович! Даниил Осипович! Пожар! Что, что такое?! С какой стати? Откуда? Юноша, прокричавший жуткое слово "пожар", уже успел исчезнуть в дыме и гари, внезапно заполонившей всё помещение. Всюду слышен топот, откуда-то уже звенит колокол и неясный гул, повсюду треск, крики, кашель, Даниил быстро сметает все свои тетради и книги в одну стопку, направляется с ними к двери, к лестнице, до которой, к счастью, огонь ещё не добрался, ставит их на пол, потом возвращается, идёт к столу, владельца которого здесь не было, торопливо собирает и те бумаги тоже, несётся с ними в руках обратно к двери, складывая все в большую стопку, снова возвращается… — Спасайте книги! Спасайте книги, бумаги, всё! — кричит он срывающимся голосом куда-то, куда сам не знает, кому-то, кого не видит за чёрным дымом и искрами. Скоро и ему дышать нечем станет, но нужно обязательно вынести все, что было ими написано, обязательно, без этого никуда… Пот застилает глаза, он наверняка весь уже чёрномазый от дыма и пепла, а столы и бумаги всё не кончаются, жарко здесь невыносимо, и огонь гудит совсем рядом, трещит, смеётся, руки начинают ныть от того, сколько томов он уже перенёс из комнаты на лестницу и к выходу, он утирает пот с бровей и упрямо направляется снова в огонь. Под ногами вдруг хрустит деревянный пол, и Даниил понимает, что древесина эта подозрительно чёрная и больше похожа на уголь. Хрупкая очень. И он проваливается сквозь пол, вниз, в темноту. В его купе ужасная жара. Скинув с себя одеяло, Даниил быстро открывает окно и глотает холодный ночной воздух. Едет он мимо какой-то деревни, в редких избах можно увидеть скромный огонёк. Он закуривает, пытаясь успокоить свое сердцебиение. Не иначе, как кошмар, спровоцированный его нервными, почти паническими мыслями о том, что он оставил "Танатику" на милость правительственным хищникам… Нет, такого ничего не может случиться. В конце концов, он прямо сейчас едет в чужой город почти на краю света ради подтверждения своей теории, а это значит, что у него большой шанс одержать победу. Волноваться ему не о чем, поезд не остановить в любом случае, что бы ни случилось. Да он и не узнает ни о чем, что могло бы случиться — кто до него тут доберётся, да никто. И от этой мысли все тело омывает спокойствием. Ему только и остаётся пока, что просто ехать навстречу своей судьбе.